Гибридные войны это – Гибридная война — Википедия

интерпретации и реальность » Военное обозрение

В течение последних лет тема гибридной войны активно обсуждается в СМИ и на различных научных форумах. Специалисты дают разные, нередко взаимоисключающие определения этого феномена, который до сих пор так и не приобрел терминологической устойчивости и ясности.

Подобная разноголосица обусловлена, например, тем, что, по мнению некоторых российских политологов, «не существует научных критериев, которые позволили бы идентифицировать войну как гибридную или утверждать, что речь идет о революции в военном деле». А раз так, то и заниматься этой проблемой, мол, незачем. Однако практика показывает, что термины «гибридные войны» (как и «цветные революции») описывают объективные, реально существующие явления, которые оказывают заметное влияние на национальную и международную безопасность. Причем качественный эволюционный скачок этих двух феноменов пришелся на начало XXI века.


ДЕТЕРМИНАНТЫ РЕВОЛЮЦИИ В ВОЕННОМ ДЕЛЕ

Известно, что революция в военном деле связана с коренными изменениями, происходящими под влиянием научно-технического прогресса в развитии средств вооруженной борьбы, в строительстве и подготовке ВС, способах ведения войны и военных действий.

Современная революция в военном деле началась после Второй мировой войны в связи с оснащением ВС ядерным оружием, радиоэлектронной техникой, автоматизированными системами управления и другими новыми средствами. Таким образом, детерминантами революции выступали технологические изменения.

Гибридная война ничего подобного с собой не принесла. Неоднократно отмечалось, что она не требует разработки новых систем оружия и использует то, что есть. Скорее всего она представляет собой модель, базирующуюся на более медленной эволюции, в которой технологический прогресс играет меньшую роль в сравнении с организационными, информационно-технологическими, управленческими, логистическими и некоторыми другими общими нематериальными изменениями. Таким образом, если революция в военном деле и происходит, то без резких изменений в методах и организации противостояния, которое включает невоенные и военные средства. По-видимому, современная наука только «нащупывает» критерии этого феномена, однако значимость и необходимость этой работы нельзя переоценить. Так что отсутствие революционных сдвигов еще не причина для отказа от изучения этого явления.

Более того, один из родоначальников термина «гибридная война» американский военный эксперт Ф. Хоффман утверждает, что XXI век становится веком гибридных войн, в которых противник «мгновенно и слаженно использует сложную комбинацию разрешенного оружия, партизанскую войну, терроризм и преступное поведение на поле боя, чтобы добиться политических целей». От столь масштабных и смелых прогнозов не далеко и до утверждения об очередной революции в военном деле, связанной с развитием гибридных технологий.

Пока же в результате существующей неопределенности термин «гибридная война» широко используется в научных дискуссиях, однако в открытых российских официальных документах и в выступлениях политиков и военных практически не встречается. Расплывчатость этого термина отмечают некоторые российские политологи: термин «гибридная война» «не является операциональным понятием. Это образная характеристика войны, она не содержит четких, однозначных показателей, раскрывающих ее конкретику». Далее следует вывод о том, что в военно-профессиональном дискурсе на сегодня этот термин контрпродуктивен, а «сосредоточение внимания и усилий на подготовке к гибридной войне чревато забвением инвариантных основ и принципов военной стратегии и тактики и, следовательно, не полной, односторонней подготовкой страны и армии к возможной войне».

Это верно при том понимании, что нельзя готовить страну и ВС только к гибридной войне. Именно поэтому Военная доктрина, Стратегия национальной безопасности и другие доктринальные документы России должны носить комплексный характер и учитывать всю гамму возможных конфликтов от цветной революции – гибридной войны – масштабной конвенциональной войны и вплоть до всеобщей ядерной войны.

Однако не все согласны с идеей отказа от изучения проблем, связанных с гибридизацией современных конфликтов. Так, политолог Павел Цыганков со своей стороны отмечает, что «преобладающей стала точка зрения, авторы которой считают, что гибридные войны – это совершенно новое явление», они «становятся реальностью, которую трудно отрицать и которая актуализирует потребность изучения их сути и возможностей противодействия им в отстаивании национальных интересов Российской Федерации».

Подобная разноголосица среди отечественных военных специалистов является одной из причин, по которой понятие «гибридная война» не встречается в документах стратегического планирования России. Вместе с тем наши противники под прикрытием изощренных стратегий информационной войны, с одной стороны, уже сейчас используют сам термин для надуманных обвинений России в коварстве, жестокости и использовании грязных технологий на Украине, а с другой стороны, сами планируют и осуществляют комплексные «гибридные» подрывные мероприятия против нашей страны и ее союзников по ОДКБ на Украине, на Кавказе и в Средней Азии.

В условиях использования против России широкого спектра подрывных гибридных технологий вполне реальной является перспектива превращения современной гибридной войны в особый вид конфликта, который кардинально отличается от классических и рискует трансформироваться в перманентное, крайне жестокое и нарушающее все нормы международного права разрушительное противостояние.

ЗЫБКАЯ ГРАНИЦА МЕЖДУ СОВРЕМЕННЫМИ КОНФЛИКТАМИ

В противостоянии с Россией США и НАТО делают ставку на использование базовых стратегий любого вида войн – стратегий сокрушения и измора, о которых говорил выдающийся русский военный теоретик Александр Свечин. Он отмечал, что «понятия о сокрушении и изморе распространяются не только на стратегию, но и на политику, и на экономику, и на бокс, на любое проявление борьбы и должны быть объяснены самой динамикой последней».


В этом контексте стратегии сокрушения и измора реализуются или могут быть реализованы в ходе полного спектра конфликтов современности, которые связаны между собой и образуют своеобразный многокомпонентный разрушительный тандем. Составные части тандема: цветная революция – гибридная война – конвенциональная война – война с использованием всего спектра ОМУ, включая ядерное оружие.

Цветная революция представляет собой начальный этап дестабилизации обстановки и строится на стратегии сокрушения правительства государства-жертвы: цветные революции все больше обретают форму вооруженной борьбы, разрабатываются по правилам военного искусства, при этом задействуются все имеющиеся инструменты. В первую очередь – средства информационной войны и силы спецназначения. Если сменить власть в стране не удается, то создаются условия для вооруженного противостояния с целью дальнейшего «расшатывания» неугодного правительства. Отметим, что переход к масштабному использованию военной силы представляет собой важный критерий развития военно-политической ситуации от этапа цветной революции к гибридной войне.

В целом цветные революции построены преимущественно на невоенных способах достижения политических и стратегических целей, которые в ряде случаев по своей эффективности значительно превосходят средства военные. В рамках адаптивного применения силы они дополняются мероприятиями информационного противоборства, использованием протестного потенциала населения, системой обучения боевиков и пополнения их формирований из-за рубежа, скрытым снабжением их оружием, использованием сил спецопераций и частных военных компаний.

В случае если в сжатые сроки достичь цели цветной революции не удается, на определенном этапе может быть осуществлен переход к военным мерам открытого характера, что представляет собой очередную ступень эскалации и выводит конфликт на новый опасный уровень – гибридную войну.

Границы между конфликтами достаточно расплывчатые. С одной стороны, это обеспечивает непрерывность процесса «перетекания» конфликта одного вида к другому и способствует гибкой адаптации используемых политических и военных стратегий к реалиям политических ситуаций. С другой стороны, пока недостаточно разработана система критериев, позволяющих четко определять базовые характеристики отдельных видов конфликтов (прежде всего «связки» цветной революции – гибридной и конвенциональной войны) в процессе трансформации. При этом конвенциональная война по-прежнему остается наиболее опасной формой конфликта, особенно по своим масштабам. Однако более вероятны все же конфликты иного плана – со смешанными способами ведения военных действий.

Именно к такому противостоянию с Россией готовит Запад украинские вооруженные силы. С этой целью на юго-востоке Украины создаются условия для дальнейшей эскалации насилия от гибридной к полномасштабной конвенциональной войне с применением всех современных систем оружия и военной техники. Свидетельством качественных изменений является переход к тактике диверсионно-террористических действий на российской территории. Авторы такой стратегии, похоже, недооценивают угрозу перерастания провоцируемого ими локального конфликта в широкомасштабное военное столкновение в Европе с перспективой его расширения до глобальных масштабов.

ГИБРИДНАЯ ВОЙНА ПРОТИВ РОССИИ УЖЕ ИДЕТ. И ЭТО ТОЛЬКО НАЧАЛО…

Активизация подрывных действий Запада против России в начале 2000-х годов совпала с отказом нового российского руководства послушно следовать в фарватере политики США. До этого согласие правящих «элит» России на роль ведомой страны длительное время определяло внутреннюю и внешнюю стратегию государства в конце 80-х и в завершающем десятилетии прошлого века.

Сегодня в условиях наращивания угроз нужно уделять гораздо больше внимания многомерным конфликтам или гибридным войнам (дело не в названии), чем это делалось до сих пор. Причем подготовка страны и ее ВС к конфликту такого вида должна охватывать широкий спектр направлений и учитывать возможность трансформации гибридной войны в конвенциональную, а в дальнейшем и в войну с использованием ОМУ вплоть до применения ядерного оружия.

Именно в таком контексте в последние годы о феномене гибридной войны начинают всерьез говорить союзники России по ОДКБ. Так, реальную опасность гибридной войны отметил министр обороны Республики Беларусь генерал Андрей Равков на 4-й Московской конференции по международной безопасности в апреле 2015 года. Он подчеркнул, что «именно «гибридная война» интегрирует в своей сущности весь диапазон средств противоборства – от наиболее современных и технологичных («кибервойна» и информационное противоборство) до использования примитивных по своей природе террористических способов и тактических приемов в ведении вооруженной борьбы, увязанных по единому замыслу и целям и направленных на разрушение государства, подрыв его экономики, дестабилизацию внутренней социально-политической обстановки». Как представляется, в определении содержится достаточно четкий критерий, определяющий отличие гибридной войны от других видов конфликтов.

Развивая эту мысль, можно утверждать, что гибридная война многомерна, поскольку включает в свое пространство множество других подпространств (военное, информационное, экономическое, политическое, социокультурное и др.). У каждого из подпространств – своя структура, свои законы, терминология, сценарий развития. Многомерный характер гибридной войны обусловлен беспрецедентным сочетанием комплекса мер военного и невоенного воздействия на противника в реальном масштабе времени, разнообразие и различная природа которых обусловливает свойство своеобразной «размытости» границ между действиями регулярных сил и иррегулярным повстанческим/партизанским движением, действиями террористов, которые сопровождаются вспышками неизбирательного насилия и криминальными акциями. Отсутствие четких критериев гибридных действий в условиях носящего хаотический характер синтеза как их организации, так и применяемых средств существенно усложняет задачи прогнозирования и планирования подготовки к конфликтам такого вида. Ниже будет показано, что именно в подобных свойствах гибридной войны многие специалисты Запада видят уникальную возможность для использования этого понятия в военных исследованиях прошлых, настоящих и будущих конфликтов при стратегическом прогнозировании и планировании развития ВС.

В ФОКУСЕ ВОЕННЫХ ПРИГОТОВЛЕНИЙ США И НАТО

Пока единого мнения по вопросу о гибридной войне нет и в военных кругах США. Американские военные для описания современных многомерных операций, в которых участвуют регулярные и иррегулярные формирования, применяют информационные технологии, ведется кибервойна и используются прочие характерные для гибридной войны средства и методы, предпочитают использовать термин «операции полного спектра». В связи с этим понятие «гибридная война» практически не встречается в документах стратегического планирования ВС США.

Иной подход к проблеме будущих конфликтов в условиях сложных нетрадиционных или гибридных войн демонстрирует НАТО. С одной стороны, руководители альянса утверждают, что гибридная война сама по себе не несет ничего нового и с различными гибридными вариантами военных действий человечество встречается уже многие тысячелетия. По словам генерального секретаря альянса Й. Столтенберга, «первая известная нам гибридная война была связана с Троянским конем, таким образом, это мы уже видели».

Вместе с тем признавая, что в концепции гибридной войны мало нового, западные аналитики рассматривают ее как удобное средство для анализа прошедших, настоящих и будущих войн и выработки предметных планов.

Именно такой подход обусловил решение НАТО перейти от теоретических дискуссий по теме гибридных угроз и войн к практическому использованию концепции. На почве надуманных обвинений России в ведении гибридной войны против Украины НАТО стала первой военно-политической организацией, в которой об этом феномене заговорили на официальном уровне – на саммите в Уэльсе в 2014 году. Уже тогда Верховный главнокомандующий ОВС НАТО в Европе генерал Ф. Бридлав поднял вопрос о необходимости готовить НАТО к участию в войнах нового типа, так называемых гибридных войнах, которые включают в себя проведение широкого спектра прямых боевых действий и тайных операций, осуществляемых по единому плану вооруженными силами, партизанскими (невоенными) формированиями и включающих также действия различных гражданских компонентов.

В интересах совершенствования способности союзников противостоять новой угрозе было предложено наладить координацию между министерствами внутренних дел, привлекать силы полиции и жандармерии для пресечения нетрадиционных угроз, связанных с пропагандистскими кампаниями, кибератаками и действиями местных сепаратистов.

В дальнейшем альянс сделал проблему гибридных угроз и гибридной войны одной из центральных в своей повестке. На саммите НАТО в Варшаве в 2016 году были предприняты конкретные «шаги для обеспечения своей способности к эффективному преодолению вызовов в связи с гибридной войной, при ведении которой для достижения своих целей государственные и негосударственные субъекты применяют широкий, комплексный диапазон, сочетающий в различной конфигурации тесно взаимосвязанные обычные и нетрадиционные средства, открытые и скрытные военные, военизированные и гражданские меры. В ответ на этот вызов мы приняли стратегию и предметные планы по осуществлению, касающиеся роли НАТО в противодействии гибридной войне».

В открытом доступе текст этой стратегии не появлялся. Однако анализ достаточно обширного пласта научных исследований и документов НАТО по проблеме гибридных войн позволяет сделать некоторые предварительные заключения по подходам альянса.

В стратегии НАТО важное место отводится вопросу, как убедить правительства стран-союзниц в необходимости использовать все организационные возможности для парирования гибридных угроз и не пытаться действовать только с опорой на высокие технологии. В этом контексте подчеркивается особая роль наземных сил в гибридной войне. Одновременно считается необходимым развивать потенциал сотрудничества с невоенными акторами, оперативно выстраивать военно-гражданские отношения, предоставлять гуманитарную помощь. Таким образом, планируется использовать формат гибридной войны для своеобразной игры на повышение и понижение, применения технологий «мягкой и жесткой силы» на размытой границе между миром и войной. Такой набор средств и методов предоставляет в распоряжение государства-агрессора новые уникальные инструменты для давления на противника.

Одна из основных задач гибридной войны – удерживать уровень насилия в государстве-объекте агрессии ниже планки вмешательства существующих организаций обеспечения международной безопасности на постсоветском пространстве, таких как ООН, ОБСЕ или ОДКБ. Это, в свою очередь, требует разработки новых адаптивных концепций и организационных структур для ползучего развала и удушения государства-жертвы и собственной защиты от гибридных угроз.

ТРАНСФОРМАЦИЯ ОЦЕНОК УГРОЗ БЕЗОПАСНОСТИ НАТО

Вызовы, риски, опасности и угрозы (ВРОУ) являются ключевым, системообразующим фактором действующей стратегической концепции НАТО, а результаты анализа ВРОУ в документе «Многочисленные угрозы в будущем» представляют собой научно-практическую основу для стратегического прогнозирования и планирования военной составляющей деятельности альянса. Часть этих угроз уже перешли в категорию реальных.

По оценке аналитиков, к числу наиболее существенных относятся угрозы, связанные с изменением климата, нехваткой ресурсов и увеличением разрыва между государствами с развитой рыночной экономикой и странами, не сумевшими вписаться в процессы глобализации и инновационного развития. Трения между этими странами будут усиливаться за счет роста национализма, увеличения народонаселения в бедных регионах, что может привести к массовым и неконтролируемым миграционным потокам из этих регионов в более благополучные; угрозы, связанные с недооценкой вопросов безопасности правительствами развитых стран. Считается, что многие страны НАТО уделяют неоправданно много внимания решению внутренних проблем, в то время как пути поставок стратегического сырья находятся под угрозой или уже нарушены, активизируются действия пиратов на море, растет наркотрафик; угрозы, связанные с объединением технологически развитых стран в своеобразную глобальную сеть, на которую будет усиливаться давление со стороны менее развитых государств и авторитарных режимов в условиях повышения зависимости от доступа к жизненно важным ресурсам, усиления терроризма, экстремизма, обострения территориальных споров. И наконец, угрозы, связанные с увеличением числа государств или их союзов, использующих экономический рост и распространение технологий производства ОМУ и средств его доставки для проведения политики с позиции силы, сдерживания, обеспечения энергонезависимости и наращивания военного потенциала. В мире не будут доминировать одна или две сверхдержавы, он реально станет многополярным. Это будет происходить на фоне ослабления авторитета международных организаций, усиления националистических настроений и стремления ряда государств повысить собственный статус. Следует также отметить, что угрозы в каждой из групп носят гибридный характер, хотя этот термин в то время в документах НАТО не использовался.

В последние годы аналитики альянса уточнили географию и содержание ВРОУ, с которыми НАТО сталкивается в современных условиях. Это две группы стратегических вызовов и угроз безопасности, источники которых находятся на восточных и южных рубежах блока. Угрозы носят гибридный характер, обусловленный разными субъектами – источниками угроз, масштабами, составом и плотностью самих угроз. Приводится и определение гибридной войны, которая рассматривается как «комбинация и смесь различных средств конфликта, регулярных и иррегулярных, доминирующих на физическом и психологическом поле боя под информационным и медиаконтролем с целью уменьшения риска. Возможно развертывание тяжелого вооружения для подавления воли противника и предотвращения поддержки населением законных властей».

Объединяющим фактором для комплексов угроз считается вероятность использования на востоке и юге баллистических ракет против сил и объектов НАТО, что требует совершенствования системы ЕвроПРО. При этом, если на востоке имеет место межгосударственное противостояние, в котором альянс имеет дело с достаточно широким спектром угроз с различными характеристиками, то угрозы на юге не связаны с межгосударственными противоречиями, а спектр их заметно более узкий.

По оценке военных специалистов НАТО, для совокупности угроз на «восточном фланге» характерен изощренный, комплексный адаптивный подход к использованию силы. Умело применяется сочетание не силовых и силовых методов, включая кибервойну, информационную войну, дезинформацию, фактор неожиданности, ведение борьбы чужими руками и применение сил спецопераций. Используются политический саботаж, экономическое давление, активно ведется разведка.

От государств-членов НАТО в качестве стратегической ключевой задачи требуется своевременно вскрывать подрывные действия, направленные на дестабилизацию и раскол отдельных членов альянса и всего блока в целом. При этом решение этой задачи входит прежде всего в компетенцию национального руководства.

Угрозы на «южном фланге» НАТО принципиально отличаются от противостояния, которое развивается в межгосударственном формате на востоке. На юге стратегия НАТО нацелена на предотвращение и обеспечение защиты от угроз гражданской войны, экстремизма, терроризма, неконтролируемой миграции и распространения ОМУ. Детонаторами этих видов угроз являются недостаток продовольствия и питьевой воды, бедность, болезни, развал системы управления в ряде стран Африки. В результате, по оценке НАТО, в дуге нестабильности, которая простирается от стран Северной Африки к Центральной Азии, появилось выраженное «европейское ответвление», что требует от альянса повышения способности к незамедлительному реагированию. Важнейшими инструментами, позволяющими планировать операции с учетом специфики угроз с востока и юга, являются Силы быстрого и сверхбыстрого реагирования НАТО, предназначенные для использования по всем направлениям, откуда исходят гибридные угрозы. На южном направлении для парирования угроз предполагается дополнительно привлекать партнеров после их соответствующего оснащения и подготовки.

ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ НАТО И ЕС

Гибридная война предполагает дозированное использование арсеналов жесткой и мягкой силы. В этом контексте НАТО как военно-политическая организация осознает ограниченность собственных возможностей в сфере «мягкой силы», экономических санкций и гуманитарных операций. Для компенсации такого системного недостатка альянс активно привлекает ЕС в качестве союзника по противостоянию гибридным угрозам.

В рамках единой стратегии США, НАТО и ЕС намерены объединить усилия своих правительств, армий и разведок под эгидой США в рамках «всеобъемлющей межведомственной, межправительственной и международной стратегии» и максимально эффективно использовать методы «политического, экономического, военного и психологического давления с учетом того, что гибридная война представляет собой использование комбинации обычных, нерегулярных и асимметричных средств в сочетании с постоянными манипуляциями политическим и идеологическим конфликтом. Основополагающая роль в гибридных войнах отводится ВС, для чего НАТО и ЕС договорились в 2017–2018 годы углубить координацию планов военных учений по отработке задачи противодействия гибридным угрозам.

Совместные усилия США, НАТО и ЕС приносят ощутимые плоды. Потеряна (возможно, временно) Украина. Под угрозой позиции России в Сербии – единственном нашем союзнике на Балканах, где в парламенте нет ни одной партии, выступающей за союз с нашей страной. Слабо используются возможности «мягкого влияния» российских СМИ, общественных организаций, недостаточны военные, образовательные и культурные контакты. Выправление положения стоит недешево, но потери обойдутся дороже.

В этом контексте важным направлением противодействия наращиванию давления «мягкой силы» на Россию, ее союзников и партнеров должны стать скоординированные меры по созданию соответствующего «мягкого барьера» против проникновения подрывных технологий, направленных на развал и разобщение как российского общества, так и связей России с союзниками и партнерами. Задача состоит в объединении и координации усилий экспертного сообщества.

Неотложный характер такого шага определяется тем обстоятельством, что сегодня в НАТО активно ведется разработка стратегий так называемого переходного периода от относительно расплывчатой военно-политической ситуации, свойственной гибридной войне, к классической конвенциональной войне с применением всего спектра обычных вооружений. При этом пока остается за скобками возможность выхода событий из-под контроля из-за ошибочной оценки, случайного инцидента или преднамеренной эскалации, что может привести к неконтролируемому расширению масштабов конфликта.

ВЫВОДЫ ДЛЯ РОССИИ

Важнейшей составляющей стратегии сдерживания, одобренной на саммите НАТО в Варшаве, является гибридная война, которая ведется против России и государств-членов ОДКБ с целью их ослабления и развала. Особого размаха и изощренности сегодня достигли стратегии информационной войны, которые охватывают культурно-мировоззренческую сферу, вмешиваются в спорт, образовательные и культурные обмены, в деятельность религиозных организаций.

Гибридная война против России ведется уже давно, однако своего апогея она пока не достигла. Внутри страны в крупных городах и в регионах при поддержке пятой колонны усиленно укрепляются плацдармы для цветной революции, ведется подготовка к развертыванию масштабных действий по всем направлениям гибридной войны. Тревожные «звоночки» уже прозвучали из ряда центральных и южных регионов.

Кумулятивный эффект военных приготовлений и подрывных информационных технологий формирует реальную угрозу национальной безопасности российского государства.

Для структур обеспечения национальной безопасности важными организационными выводами из сложившейся угрожающей ситуации должно стать обеспечение адаптации доктринальных документов, личного состава ВС РФ и других силовых структур и техники к изменяющемуся спектру угроз и наращивание мероприятий по военной подготовке при определяющей роли разведки с опорой как на новые технологии, так и гуманитарные и культурные инструменты. Важно на государственном уровне обеспечить выверенный баланс потенциалов «жесткой и мягкой силы». Особое внимание следует уделять вопросам защиты русского языка и его изучению в России и за рубежом, особенно в исторически и культурно тяготеющих к России странах.

В этом контексте дискуссия в российском военно-научном сообществе по вопросам гибридной войны и противостояния гибридным угрозам безусловно необходима и уже сегодня создает основу для более обстоятельных оценок и рекомендаций. С учетом реальной опасности современных подрывных действий Запада в рамках создания государственной системы перспективных исследований и разработок в области науки и военных технологий следует предусмотреть создание специального центра с задачей углубленного изучения всего спектра конфликтов современности, включая цветные революции и гибридные войны, а также стратегии их сочетания с информационными войнами и технологиями управляемого хаоса.

topwar.ru

Что такое гибридная война | Геополитика.RU

Недавно командующий вооруженными силами США в Европе генерал-лейтенант Бен Ходжес заявил, что Россия через несколько лет будет способна одновременно вести три операции без дополнительной мобилизации.

Под одной из операций он имел в виду военный конфликт на Украине, поскольку, как известно, в блоке НАТО тщательно придерживаются надуманной версии (и активно раскручивают ее в западных СМИ), что именно Россия ведет войну с Киевом, отправляя в Донбасс военную технику, специалистов и поддерживая повстанцев средствами. Ходжес заявил, что Россия разработала так называемую гибридную войну, которую успешно протестировала в Крыму. В последнее время этот термин часто использовал и генеральный секретарь НАТО Йенс Столтенберг. Наряду с асимметричными конфликтами и неконвенциональной войной (ситуация, когда явные боевые действия обеими сторонами не ведутся), которые также на устах у военных экспертов, концепция гибридных угроз широко используется в документах альянса и Пентагона.

Автором данной концепции является Фрэнк Г. Хоффман, бывший офицер морской пехоты, а ныне научный сотрудник министерства обороны США. Это крупный теоретик в области вооруженных конфликтов и военно-политической стратегии, к мнению которого прислушиваются проектировщики и лица, принимающие решения в высоких кабинетах Вашингтона и европейских столиц.

Хоффман утверждает, что конфликты будут мультимодальными (ведущимися разными способами) и многовариантными, не вписываясь в рамки простой конструкции по принципу деления на черное и белое. По Хоффману будущие угрозы могут в большей степени быть охарактеризованы как гибридное сочетание традиционных и нерегулярных тактик, это децентрализованное планирование и исполнение, участие негосударственных акторов с использованием одновременно простых и сложных технологий.

Гибридные угрозы включают в себя ряд различных режимов ведения войны, включая стандартное вооружение, нерегулярные тактики и формирования, террористические акты (в том числе насилие и принуждение) и криминальный беспорядок.

Гибридные войны также могут быть мультиузловыми (проводимые и государствами, и различными негосударственными акторами). Эти мультимодальные/мультиузловые действия проводятся либо различными подразделениями, либо одним и тем же. В таких конфликтах противники (государства; группы, спонсируемые государством, или субъекты, которые сами финансируют свою деятельность) будут использовать доступ к современному военному потенциалу, включая зашифрованные командные системы, переносные ракеты класса «земля-воздух» и другие современные смертоносные системы; а также - содействовать организации затяжных партизанских действий, в которых применяются засады, самодельные взрывные устройства и убийства. Здесь возможно сочетание высокотехнологических возможностей государств, таких, как противоспутниковые средства защиты от терроризма и финансовые кибервойны, только, как правило, оперативно и тактически направленные и скоординированные в рамках основных боевых действий для достижения синергетического эффекта в физическом и психологическом измерениях конфликта. Результаты могут быть получены на всех уровнях войны.

Очень странно, что именно России приписывается разработка гибридной войны. Сам Фрэнк Хоффман в статье, вышедшей в июле 2014 г., обвинил Россию в том, что в 2008 г. в Грузии были применены методы гибридной войны.

В более ранней работе Хоффман говорит, что «мое собственное определение взято из стратегии национальной обороны и фокусируется на режимах конфликта противника. Это включает в себя преступность... Многие военные теоретики избегают этого элемента и не хотят иметь дело с чем-то, что наша культура резко отвергает и указывает, что это полномочия правоохранительных органов. Но связь между преступными и террористическими организациями хорошо себя зарекомендовала, а рост нарко-террористических и транснациональных организаций, использующих контрабанду, наркотики, торговлю людьми, вымогательство и т.д., для подрыва легитимности местного или национального правительства достаточно очевиден. Важность производства мака в Афганистане усиливает эту оценку. Кроме того, растущая проблема банд как формы разрушительной силы внутри Америки и в Мексике предвещает большие проблемы в будущем».

Далее Хоффман определяет гибридную угрозу так: любой противник, который одновременно и адаптивно использует сочетание обычных вооружений, нерегулярную тактику, терроризм и преступное поведение в зоне боевых действий для достижения своих политических целей.

Действительно, Мексика и Афганистан могут служить примерами такой гибридной войны. Скажем, нарковойна в Мексике, в которой с 2006 г. погибло более 50 тыс. человек, напрямую связана с внутренней борьбой за сферы влияния между наркокартелями, коррупцией в правоохранительных органах и вмешательством США.

Что касается Афганистана, то здесь это некое сочетание местных племен, ветеранов афгано-советской войны (моджахеды), движения «Талибан» и «Аль-Каиды» и обеспечение финансирования свой деятельности за счет производства опиума, а также сбора средств со стороны исламистов-салафитов. Методы деятельности – атаки на базы НАТО и транспортные конвои и террористические акты и убийства отдельных лиц. При этом ответные действия со стороны США и НАТО, как правило, приводящие к жертвам среди мирных людей, способствуют поддержке боевиков местным населением.

А упоминание Хоффманом талибов отсылает нас к событиям в Афганистане и соответствующему опыту, который там получили США (начиная с 1979 г.). В монографии «Конфликт в XXI столетии. Появление гибридной войны» (2007) Хоффман пишет, что анализировал практику таких организаций, как ХАМАС и «Хизбалла». Действительно, и другие американские эксперты считают, что ливанская политическая организация «Хизбалла» во время конфликта с Израилем в 2006 г. использовала гибридные методы ведения войны, этому также следовали повстанцы в Ираке, организовывая атаки на американские оккупационные силы. «Хизбалла» не является структурой ливанской армии, хотя боевое крыло организации имеет стрелковое вооружение. Сетевая структура этой партии, основанная на социальных и религиозных связях, послужила мощным фактором сопротивления при израильских атаках. В Ираке ситуация была еще более сложной. Против США выступали одновременно шиитские и суннитские вооруженные формирования, а также бывшие баасисты (сторонники светского режима Саддама Хусейна). В свою очередь, «Аль-Каида» устраивала провокации в этой стране, воспользовавшись временным безвластием.

Следует отметить, что эти и другие исследования указывают на связь западного способа ведения войны с относительно новой концепцией гибридных угроз. Иными словами, США, НАТО и Израиль, с одной стороны, испытали практику гибридной войны, а с другой, прочувствовали на себе всю прелесть гибридных действий со стороны противника и разработали соответствующий план противодействия. Очевидность такого подхода видна в том, что концепцию гибридной войны используют не только морская пехота и силы специальных операций, но и другие виды вооруженных сил, в частности ВВС, для которых, казалось бы, эта модель ведения войны вообще не уместна.

Майкл Айшервуд в монографии «Воздушная мощь для гибридной войны», изданной Институтом Митчелла Ассоциации ВВС США в 2009 г., дает следующую трактовку гибридной войны: она стирает различие между чисто конвенциональной и типично нерегулярной войной.

В настоящее время этот термин имеет три приложения. Гибридность может относиться, прежде всего, к боевой обстановке и условиям; во-вторых, к стратегии и тактике противника; в-третьих, к типу сил, которые США должны создавать и поддерживать. В ранних исследованиях этого явления часто использовался термин в отношении всех этих возможностей. В феврале 2009 г. генерал морской пехоты Джеймс Маттис говорил и о гибридных врагах, и о гибридных вооруженных силах, которые США тоже могут разработать, чтобы им противостоять.

Когда дело дойдет до политических целей, гибридные воины, скорее, примут вид нерегулярной войны, где ее участники стремятся подорвать легитимность и авторитет правящего режима. Это потребует от вооруженных сил США помощи, чтобы укрепить способности правительства обеспечивать социальные, экономические и политические потребности своего народа.

Важно отметить, что гибридный контекст, о котором сказано, не что иное, как продукт глобализации, размывающей границы традиционных норм и правил. И двигателем этой глобализации были, в первую очередь, США.

Что касается последовательности действий, то американский военный опыт в Косово, Афганистане, и Ираке вынудили Объединенный штаб переформатировать этапы войны. Командиры теперь планируют операции с нулевой фазы, переходящей в доминирующую операцию, а далее - в операции по поддержанию стабильности и реконструкции. Эта формула была важным продолжением основных этапов подготовки и основного боя.

А гибридная война отличается тем, что она позволяет противнику заниматься несколькими фазами в одно и то же время и выдвигает другой набор требований для вооруженных сил.

Айшервуд также отмечает, что потенциально гибридную войну могут вести также Северная Корея и Иран. Он резюмирует, что сложный характер гибридной войны требует от военачальников и гражданских лидеров осознания своей операционной среды или, как говорят в морской пехоте, «чувства боевого пространства». Гибридный противник может скрываться среди гражданского населения, быть не похожим на типичного врага и использовать «электронное убежище», созданное глобальным телекоммуникационным рынком.

Нужно подчеркнуть, что словосочетание «гибридные угрозы» использовалось в трех последних четырехлетних американских обзорах по обороне, вышедших в 2006, 2010 и 2014 гг.

Следовательно, это тщательно проработанная концептуальная модель, которая фактически внедрена в военную доктрину США и их партнеров по НАТО. И вооруженные силы этой страны уже ее используют на практике, где это необходимо, от Гиндукуша и мексиканской границы до социальных сетей в киберпространстве. Но почему-то обвиняют Россию…

www.geopolitica.ru

Гибридная война. Новые способы ведения войны: как Америка строит империю

Гибридная война

На закрытой конференции в Германии, прошедшей в начале 2015 года, командующий вооруженными силами США в Европе генерал-лейтенант Бен Ходжс заявил, что Россия через несколько лет будет способна одновременно вести три операции без дополнительной мобилизации. Под операцией он имел в виду текущий конфликт на Украине, так как в блоке НАТО тщательно придерживаются надуманной точки зрения (и активно раскручивают его в западных СМИ), что именно Россия ведет войну с Киевом, отправляя на Донбасс военную технику, специалистов и поддерживая повстанцев средствами. Ходжс заявил, что Россия разработала так называемую «гибридную войну», которую успешно протестировала в Крыму с помощью «маленьких зеленых человечков». И на очереди теперь страны Балтии и Грузия.[79]

Логика выбора этих стран, которые отметил Ходжс, вполне объяснима, так как там многие годы намеренно культивировалась русофобия, но почему именно России приписывается разработка гибридной войны?

Нужно более детально остановиться на данной концепции. В последнее время этот термин часто упоминал генеральный секретарь НАТО Йенс Столтенберг, а также представители украинской власти – от доморощенных военных «экспертов» до одиозного главы СБУ Валентина Наливайченко. Нужно прояснить, где зародилась эта концепция и что она означает.

Автором данного определения является Фрэнк Г. Хоффман – бывший офицер Морской пехоты США, а ныне научный сотрудник Министерства обороны США. Это крупный теоретик в области вооруженных конфликтов и военно-политической стратегии, к мнению которого прислушиваются проектировщики и лица, принимающие решения в высоких кабинетах Вашингтона и европейских столиц. Наряду с асимметричными конфликтами и неконвенциональной войной, которые также на устах у военных экспертов, концепция гибридных угроз широко используется в документах НАТО и Пентагона.

Итак, о чем она говорит?

Предоставим слово одному из авторов данной теории. Хоффман утверждает, что будущие конфликты будут мультимодальными (то есть будут вестись разными способами) и многовариантными, не вписываясь в рамки простой характеристики по принципу деления на черное и белое. Есть смешанные формы войны, частота которых возрастает. В гибридных войнах противник чаще всего представляет собой уникальную комбинацию угроз. Вместо отдельных соперников с фундаментально различными подходами (традиционными, нестандартными либо террористическими) ожидаются столкновения с конкурентами, которые будут использовать – не исключено, что одновременно, – все формы войны, в том числе и преступное поведение.

По Хоффману, будущие угрозы могут в большей степени быть охарактеризованы как гибридное сочетание традиционных и нерегулярных тактик, децентрализованное планирование и исполнение, участие негосударственных акторов, с использованием одновременно простых и сложных технологий в инновационных направлениях.

Гибридные угрозы включают в себя ряд различных режимов ведения войны, включая стандартное вооружение, нерегулярные тактики и формирования, террористические акты (в том числе насилие и принуждение) и криминальный беспорядок. Гибридные войны также могут быть мультиузловыми – проводимые и государствами, и различными негосударственными акторами. Эти мультимодальные/мультиузловые действия могут проводиться либо различными подразделениями, либо одним и тем же. В таких конфликтах будущие противники (государства; группы, спонсируемые государством или субъекты, которые сами финансируют свою деятельность) будут использовать доступ к современному военному потенциалу, включая зашифрованные командные системы, переносные ракеты класса «земля-воздух» и другие современные смертоносные системы; а также будут содействовать организации затяжных партизанских действий, в которых применяются засады, самодельные взрывные устройства и убийства. Здесь возможно сочетание высокотехнологических возможностей государств, таких как противоспутниковые средства защиты от терроризма и финансовые кибервойны, только, как правило, оперативно и тактически направленные и скоординированные в рамках основных боевых действий для достижения синергетического эффекта в физическом и психологическом измерениях конфликта. Результаты могут быть получены на всех уровнях войны.

Сам Фрэнк Хоффман в статье, вышедшей в июле 2014 года, обвинил Россию в том, что в 2008 году в Грузии были применены методы гибридной войны, и по этой же причине бывший генеральный секретарь НАТО Андерс фон Расмунссен в интервью газете «Нью-Йорк Таймс» в том же месяце заявил о гибридной войне в отношении Украины.

В более ранней работе Хоффман говорит, что «мое собственное определение взято из стратегии национальной обороны и фокусируется на режимах конфликта противника. Это явно исключает "прорывные технологии" и включает в себя "прорывное социальное поведение" или преступность… Многие военные теоретики избегают этого элемента и не хотят иметь дело с чем-то, что наша культура резко отвергает и указывает, что это полномочия правоохранительных органов. Но связь между преступными и террористическими организациями хорошо себя зарекомендовала, а рост нарко-террористических и гнусных транснациональных организаций, использующих контрабанду, наркотики, торговлю людьми, вымогательство и т. д., для подрыва легитимности местного или национального правительства достаточно очевиден. Важность производства мака в Афганистане усиливает эту оценку. Кроме того, растущая проблема банд как формы разрушительной силы внутри Америки и в Мексике предвещает большие проблемы в будущем».

Афганистан и Мексика могут служить примерами такой гибридной войны. В первом случае это некое сочетание местных племен, ветеранов афгано-советской войны (моджахеды), движения «Талибан» и «Аль-Каиды». Обеспечение деятельности за счет производства опиума для финансирования своей деятельности, а также сбора средств со стороны исламистов-салафитов. Методы деятельности – сочетание атак на базы НАТО и транспортные конвои с террористическими актами и убийствами отдельных лиц. При этом ответные действия со стороны США и НАТО (как правило, приводящие к жертвам среди мирного населения) способствуют поддержке боевиков со стороны местного населения. В Мексике нарковойна, в которой с 2006 года погибло более 50 тысяч человек, напрямую связана с внутренней борьбой за сферы влияния между наркокартелями, коррупцией в правоохранительных органах и вмешательством США.

Далее Хоффман определяет гибридную угрозу как: любого противника, который одновременно и адаптивно использует конденсированное сочетание обычных вооружений, нерегулярную тактику, терроризм и преступное поведение в зоне боевых действий для достижения своих политических целей.

По его мнению, существует ряд вопросов, связанных с этим определением. Они включают в себя пять отдельных элементов.

1. Модальность по сравнению со структурой. Должно ли наше внимание определять режимы боевых действий противника или его структуры (комбинации состояний, негосударственные субъекты, иностранные боевики)?

2. Одновременность. Есть ли сила, одновременно использующая четыре различных режима конфликта или продемонстрировавшая способность использовать все четыре режима во время кампании?

3. Слитность. Смешивают ли вооруженные силы различные типы, регулярные и нерегулярные, на театре военных действий или они должны смешивать различные режимы конфликта? Насколько квалифицируется координация и на каком уровне войны?

4. Комплексность. Смешивают ли акторы все четыре режима, или трех из четырех достаточно, чтобы сделать его гибридным?

5. Преступность. Является ли преступность преднамеренным режимом конфликта, или просто источником дохода или поддержки банд и талибов?

Упоминание Хоффманом талибов отсылает нас к событиям в Афганистане и соответствующему опыту, который США там получили (начиная с 1979 года).

В научной монографии «Конфликт в XXI столетии. Появление гибридной войны» (2007) Хоффман пишет, что прототипом для него послужили такие организации, как ХАМАС и «Хизбалла».

Действительно, и другие американские эксперты считают, что ливанская политическая организация «Хизбалла» во время конфликта с Израилем в 2006 году использовала гибридные методы ведения войны, ему также следовали повстанцы в Ираке, организовывая атаки на американские оккупационные силы. «Хизбалла» не является структурой ливанской армии, хотя боевое крыло этой организации имеет стрелковое вооружение. Сетевая структура этой партии, основанная на социальных и религиозных связях, послужила мощным фактором сопротивления при израильских атаках. В Ираке ситуация была еще более запутанной. Против США выступали одновременно шиитские и суннитские вооруженные формирования, а также бывшие баасисты (сторонники светского режима Саддама Хусейна). В свою очередь, «Аль-Каида» устраивала провокации в этой стране, воспользовавшись временным безвластием.

Следует отметить, что эти и другие полевые исследования указывают на связь западного способа ведения войны с относительно новой умозрительной концепцией гибридных угроз. Иными словами, США, НАТО и Израиль, с одной стороны, испытали практику гибридной войны, а с другой – прочувствовали на своей шкуре всю прелесть гибридных действий со стороны противника и разработали соответствующий план противодействия.

Очевидность такого подхода видна в том, что концепцию гибридной войны используют не только морская пехота и силы специальных операций, но и другие виды вооруженных сил, в частности ВВС, для которых, казалось бы, эта модель ведения войны вообще неуместна.

Майкл Айшервуд в монографии «Воздушная мощь для гибридной войны», изданной Институтом Митчелла Ассоциации ВВС США в 2009 году, дает следующее определение гибридной войны.

Концептуальная схема гибридной войны

Гибридная война стирает различие между чисто конвенциональной и типично иррегулярной войной. В настоящее время этот термин имеет три приложения. Гибридность может относиться, прежде всего, к боевой обстановке и условиям; во-вторых, к стратегии и тактике противника; в-третьих, к типу сил, которые США должны создавать и поддерживать. В ранних исследованиях этого явления часто использовался термин в отношении ко всем этим возможностям. В феврале 2009 года генерал Морской пехоты Джеймс Маттис говорил и о гибридных врагах, и о гибридных вооруженных силах, которые США могут разработать, чтобы противостоять им.

Айшервуд пишет, что в гибридных контекстах будущего американские силы могут противостоять государственным и негосударственным противникам, использующим широкий спектр, который можно считать «обычным» оружием – от управляемых снарядов и крылатых ракет до кибероружия, где объединяются летальное и нелетальное действие. Противники могут использовать тактические засады в один прекрасный день, а в другой перейдут к обычным атакам.

Оружие и тактика гибридной войны, таким образом, будут отражать слияние традиционного и нетрадиционного боя. Когда дело доходит до политических целей, гибридные воины, скорее всего, примут вид иррегулярной войны, где ее практики стремятся подорвать легитимность и авторитет правящего режима. Это потребует от вооруженных сил США помощи, чтобы укрепить способности правительства обеспечивать социальные, экономические и политические потребности своего народа.

Важно отметить, что гибридный контекст, о котором сказано, не что иное, как продукт глобализации, размывающей границы предыдущих норм и правил. И двигателем этой глобализации были, в первую очередь, США.

Что касается последовательности действий, то американский военный опыт в Косово, Афганистане и в Ираке вынудил Объединенный штаб переформулировать свои этапы войны. Командиры теперь планируют операции с нулевой фазы, переходящей в доминирующую операцию, а далее – в операции по поддержанию стабильности и реконструкции. Эта формула была важным продолжением основных этапов подготовки и основного боя. Тем не менее имели место и дополнительные фазы, состоящие из последовательного набора операций – от формирования и сдерживания до перехвата инициативы, основного боя и стабилизации.

А гибридная война отличается тем, что она позволяет противнику заниматься несколькими фазами в одно и то же время и выдвигает другой набор требований для вооруженных сил.

Рост гибридной войны не означает, что США должны отказаться от центрального принципа своей стратегии. Прошедшее десятилетие показывает, что асимметричные преимущества вооруженных сил США могут хорошо адаптироваться к задаче победы над врагами, которые представляют наступательные операции гибридной войны. Большая опасность заключается в доверии к стратегии значительных людских ресурсов, которая находит применение в борьбе с повстанцами, но может быть менее универсальной и менее эффективной, когда сопоставляется с требованиями гибридных сценариев войны.

Айшервуд также отмечает, что из государств потенциально гибридную войну могут вести Северная Корея и Иран.

Далее он резюмирует, что сложный характер гибридной войны требует от боевых военачальников и гражданских лидеров изысканного осознания своей операционной среды или, как говорят в Морской пехоте, «чувства боевого пространства». Они пытаются понять планирование, размещение сил, операции и потенциально смертельные угрозы, которые возникают в их операционной среде. Информация должна быть получена на фоне динамичной и сложной социальной, городской и информационной местности, а также голых гор и густых джунглей.

В этих средах гибридный противник может скрываться среди гражданского населения, быть не похожим на типичного врага и использовать «электронное убежище», созданное глобальным телекоммуникационным рынком.

Натан Фрейер из Центра стратегических и международных исследований, который также является одним из авторов термина «гибридная война», считает, что в будущем США столкнутся с угрозами четырех видов – это традиционная война, иррегулярная, катастрофический терроризм и подрывная деятельность. По версии Фрейера, гибридная угроза возникает, когда любой актор использует конфликты двух или более упомянутых видов.

Нужно отметить, что словосочетание «гибридные угрозы» использовалось и в трех последних четырехлетних обзорах по обороне, вышедших в 2006, 2010 и 2014 годах соответственно. Следовательно, это тщательно проработанная концептуальная модель, которая фактически внедрена в военную доктрину США и их партнеров по НАТО. И вооруженные силы этой страны уже применяют ее на практике там, где это им необходимо: от неприветливых гор Гиндукуша и мексиканской границы – до социальных сетей в киберпространстве.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

military.wikireading.ru

Гибридная война

Степан Сулакшин: Добрый день, друзья! Сегодняшний термин, как мы с вами и договаривались, «гибридная война». Мы разберем само его явление и содержание, и этот термин еще интересен в методическом плане, потому что, если убрать предикатор, определитель, то он просто означает войну. 

Всем, конечно, известно, что такое война, здесь объяснять ничего не нужно, а вот добавление описания, характеристики, слова «гибридная» порождает некий новый синтетический термин, и с ним нужно разбираться. Потому что сходу заглянуть внутрь самих себя и точно и определенно сказать, что имеется в виду под этим термином, думаю, нам очень трудно. Вот поэтому этот термин весьма актуален. Итак, начинает Вардан Эрнестович Багдасарян. 

Вардан Багдасарян: Начну с цитаты русского классика: «Если поднимется свист и гам по поводу властолюбия и завоевательной похоти России, знайте, что какая-либо из западноевропейских держав готовит бессовестнейший захват чьей-либо чужой земли». Это было сказано Иваном Сергеевичем Аксаковым в 1876 году в связи с событиями в Сербии. 

Тогда Россия еще не вмешалась в войну, русские войска еще не были посланы, но она поддерживала повстанцев – сербов, болгар, в отношении которых устраивалась турецкая резня с одобрения Запада. 

Понятно, что сегодня это понятие – «гибридная война», применяется против России. Понятно, что это понятие было введено для того, чтобы сказать, что Россия – агрессор, и что она ведет войну. Но ведь точно так же действуют и западные страны. И американцы, и англичане вроде бы не участвуют в войне, но там присутствуют инструктора, присутствуют так называемые частные армии и так далее. Вроде бы и не воюющая сторона, но в войне они принимают участие. 

Возникает некая матрица. У нас в постсоветский период во всем подражают Западу, но забывается старая русская формула, на которой выстраивалась русская политическая позиция: «Не в силе Бог, а в правде». Если играть с чертом в шахматы, все равно проиграешь, поскольку ты играешь по его правилам, поэтому более правильно играть с позиции правды. 

Если есть агрессия, и эта агрессия идет со стороны Запада, то участие России прямое. Война – значит, война, и здесь нет полутонов, когда мы вроде бы ни причем, но другой рукой оказываем поддержку. Эта позиция уязвима, и понятие «гибридная война», которое сложилось на Западе, бьет непосредственно по России. 

Что же такое гибрид? Гибрид – это некий новый продукт, который возникает в результате скрещивания разновидностей этого продукта. Гибридная война вроде бы и не война, а вместе с тем война. А вообще такие скрещивающиеся понятия характерны для постмодерна. 

Понятия «гибрид», «гибридная форма» применялись в отношении политических организаций – «гибридные политические организации». Вроде бы организации не политические, но вместе с тем они осуществляют политические функции. 

В частности, в литературе ссылаются на организации болельщиков футбольного клуба «Милан», которые основал Берлускони. Вроде бы это болельщики «Милана», но на самом деле они оказывали политическую поддержку, решали политические задачи, которые ставил перед ними президент «Милана» Берлускони. 

У нас, когда еще не было понятия «гибридная война», был тот же формат, перестроечное оппозиционное движение начиналось как экологическое движение. Казалось бы, это движение экологическое, но вместе с тем оно было не экологическим, а политическим, и оно сыграло важную политическую роль, в том числе, в дестабилизации общественной ситуации в СССР. 

Развитие этого понятия – «гибридная война», весьма характерный показатель. Первоначально, когда оно только вводилось в оборот, оно не применялось к контексту России и содержательно было совершенно иным. Когда использовалось это понятие, его трактовали как объединение войны в классическом ее понимании, партизанской войны, терроризма, кибервойн, в общем, совершенно разных компонентов. Ссылались, в частности, на действия «Хезболлы» в ливанской войне, в других региональных войнах. Здесь не было ее активного участия в войне, но использовались повстанцы, элементы партизанской войны и так далее. 

По большому счету, хоть и пытаются представить это явление как нечто принципиально новое, такие элементы можно обнаружить и в истории. Например, понятие «скифская война» тоже подпадает под это определение, но здесь показательна смена дискурса. 

Когда возникает ситуация 2014 года – участие России в событиях на Донбассе, парадигма трактовки гибридной войны меняется. Здесь гибридная война – это уже не смесь различных тактических приемов, это фактически война без прямого объявления войны, без прямого участия. Дискурс поменялся, и этот дискурс используется акцентированно против российской позиции. 

Дальше – больше. В публикациях в СМИ понятие «гибридная война» используется все чаще. Появилось несколько публикаций о том, что не только на Украине Россия ведет гибридную войну, она ведет гибридную войну в глобальном плане. Согласно публикациям в “Russia Today”, Россия – глобальный агрессор, потому что она использует киберприемы, средства пропаганды и так далее, и Россия превращается в этакого агрессора, и не просто агрессора регионального, а в агрессора планетарного. 

В последней Стратегии национальной безопасности Соединенных Штатов Америки тема российской агрессии звучит как угроза всему миру, а не только Украине, как глобальная угроза, и она акцентированно раздувается. Таким образом, понятие «гибридная война» может быть классифицировано как когнитивное оружие, оно таким образом используется, и в качестве этого когнитивного оружия оно и должно быть воспринимаемо, и реакция на него должна быть организована соответствующим образом. 

Степан Сулакшин: Спасибо, Вардан Эрнестович. Владимир Николаевич Лексин.

Владимир Лексин: Словосочетание «гибридная война», с одной стороны, понятно, то есть это нечто смешанное – военные, невоенные действия и так далее, с другой стороны, это вещь целостная. Концепция целостности того, что называется гибридной войной, все больше овладевает умами военных, аналитиков, политологов, но в первую очередь, конечно же, военных. 

Военная стратегия, как нам в свое время преподавали, включает в себя несколько видов войн: обычные войны, малые войны, региональные войны, но это все войны, когда действуют вооруженные силы одной стороны против вооруженных сил другой стороны. 

В этих войнах применяются ядерные, биологические, химические, а также различные нетрадиционные виды оружия, но все же в обычных, классических войнах основные – это обычные виды вооружения или, как сейчас его стали называть американцы, «летальное вооружение». Летальное вооружение в первую очередь приводит к гибели военнослужащих, военные силы государства, с которым ведется война. 

Существует также понятие «симметричная война». Это война между вооруженными силами, ведущими агрессивную политику, и разными потенциальными участниками этой войны, которые потом становятся реальными ее участниками. Классический пример – афганские войны, та, в которой участвовал Советский Союз, и та, которая до сих пор ведется в Афганистане. 

Что же думают по поводу гибридных войн за рубежом и у нас? Существуют официальные документы, например, «белая книга» командования специальных операций сухопутных войск США. Она имеется в свободном доступе, ее можно найти в интернете, и называется она «Противодействие нетрадиционной войне». В ней есть отдельная концепция, которая называется «Победить в сложном мире». 

Кратко изложу суть двухстраничной дефиниции по этому поводу. Это война, реальные военные действия, в которых подразумеваются главным образом необъявленные, тайные, но, тем не менее, типичные военные действия, в ходе которых воюющая сторона атакует государственные структуры и/или регулярную армию противника с помощью местных мятежников и сепаратистов, поддерживаемых оружием и финансами из-за рубежа и некоторыми внутренними структурами: олигархами, организованной преступностью, националистическими, псевдорелигиозными   организациями. 

В тех же документах США и НАТО, о которых я уже говорил, указывается, что при основополагающей роли вооруженных сил для успешного противостояния на гибридных войнах, чаще всего на среднем или заключительном этапе ведения такого рода войны, следует объединять усилия своих правительств, армии, разведок под эгидой США в данном случае в рамках, цитирую, «всеобъемлющей межведомственной, межправительственной и международной стратегии». 

То есть речь еще идет о том, что к гибридным войнам подключаются одновременно не только те две страны, которые явно конфликтуют, но еще и силы других стран. В чем состоят действия этих внешних сил? Цитирую: «Действия заключаются в оказании содействия повстанцам и вербовке сторонников, их подготовке, оперативной и тыловой поддержке, воздействии на экономику и социальную сферу, координации дипломатических усилий, а также в проведении отдельных силовых операций». Все это без какого-либо изъятия происходит сейчас на территории Украины. 

В проведении гибридных войн значительная роль отводится тому, что называется «общественной дипломатией». Под ней понимают силы, способные оказывать необходимое воздействие на стороны конфликта с целью придания событиям нужной направленности. Достаточно вспомнить майдан, как менялся его вектор в зависимости от того, как внешние силы прикладывали к этому свои определенные усилия. Одновременно организуется противодействие информационным атакам противника. 

В гибридных войнах гораздо большую роль, чем в войнах типичных или классических, когда «армия против армии», играет разведка, потому что здесь нужно хорошо знать, что происходит на территории потенциального противника. Нужно знать все его внутренние возможности, а самое главное, нужно знать раскладку общественных сил в этой стране: оппозиционные, псевдооппозиционные структуры, а также структуры, которые могут всколыхнуть массы, когда это потребуется. 

Две цитаты. Начальник Генерального штаба Вооруженных сил генерал армии Герасимов на военно-научной конференции Академии военных наук в январе 2014 говорит: «Возросла роль невоенных способов достижения политических стратегических целей, которые в ряде случаев по своей эффективности, - подчеркиваю, - значительно превосходят военные средства. Они дополняются военными мерами скрытного характера, в том числе мероприятиями информационного противоборства, действиями сил специальных операций, использованием протестного потенциала населения». 

Еще раз повторю, это выступление начальника Генерального штаба Вооруженных сил России. По мнению авторитетных специалистов, военных и политических обозревателей, все, о чем сейчас только что говорилось, крайне важно для России. Есть конкретное предложение, что в существующих условиях понятие «гибридная война» необходимо включать именно в том контексте, о котором мы сейчас говорили, в то, что называется доктринальными документами Российской Федерации. 

Гибридная война – это не фантом, это не фэнтези, это реальность, которая давно уже имеет свои четкие контуры, свои представления о расстановке сил и, самое главное, о ее эффективности. Еще раз подчеркну, начальник Генерального штаба Вооруженных сил Российской Федерации считает, что средства, которые используются в гибридной войне, превосходят военные средства, до того, как вступают в действие военные, если они вообще вступают. Благодарю за внимание. 

Степан Сулакшин: Спасибо, Владимир Николаевич. Понятие о классической войне сформировано в нашем рутинном сознании патриотическим историческим образованием и воспитанием. Что же это такое? Есть линия фронта, по одну ее сторону наши, по другую не наши. Мы вторгаемся, отвоевываем земли, и это уходит в прошлое. 

Но в действительность приходят новые формы войны как вооруженного противоборства государств. Вот эти три ключевых слова – вооруженное противоборство государств – здесь будут необходимы. Возникает много новых видов вооруженного противоборства государств, это следствие технического, технологического развития, наступательных и оборонительных вооружений, технологий, технологий противоборства. 

В этом плане вооружения уже не только представляют собой средства физического разрушения, когда летит пуля и поражает тело солдата, а снаряд взрывает материальные объекты, здесь уже средства и цели поражения несколько меняются. 

Например, меняется массовое сознание населения, экспертное сознание лиц, принимающих государственные решения, вплоть до депутатов, конгрессменов, министров, президентов страны, когда им внушают определенные теории, определенные ценностные позиции, и они мотивируют людей на те или иные действия. И это тоже государственное противоборство. 

Это противоборство вооруженное, потому что оно достигается специальными технологиями, специальными информационными, в том числе техническими устройствами, глобальными сетевыми информационными распределенными устройствами и так далее. 

Поэтому, когда совсем недавно возникло словосочетание «гибридная война», оно под собой имело всю эту предысторию – совершенствование средств и видов вооруженного противоборства государств. Этот термин отражает реальные достижения и реалии применения средств борьбы в современном политическом мире, мире противоборства государств. 

Хочу дать определение, которое мы будем еще оттачивать, шлифовать в будущем междисциплинарном словаре. Так вот, «гибридная война – это тип военного противоборства государств, вовлекающий в вооруженные действия, помимо регулярной армии или вместо регулярной армии, спецслужбы и спецмиссии, наемные силы, партизанские силы, массовые протестные беспорядки, террористические атаки, при этом целью гибридной войны может являться не оккупация, но смена политического режима или государственной политики в атакуемой стране». 

Последняя часть этого определения означает, что классические цели войны – захват материальных ресурсов, которыми когда-то были рабы, территории, природные ресурсы, казна, богатства, золото, не ушли в прошлое. Цели захватнической агрессивной вооруженной борьбы государств видоизменили свою форму бытия, и достигаются они иначе. Достаточно сделать политический режим страны-противника марионеточным, десуверенизированным, подчиненным стране, агрессивно атакующей, и он будет принимать решения в пользу страны-победителя. 

Что представляли собой холодная война, победитель, побежденный, достаточно понятно. Наша страна оказалась побежденной, она расчленена, она перекачивает все виды ресурсов за рубеж так называемому победителю. Коэффициент потребительства стран-победителей или, точнее, глобальных социальных паразитов, стран-паразитов, существенно больше единицы. Они меньше производят, но больше потребляют в мировом балансе. 

rusrand.ru

Гибридная война и доктрина Герасимова

Оборот «гибридная война России» в последнее время регулярно используется западными СМИ. В некоторых специализированных изданиях дополнительно применяется термин «доктрина Герасимова». Смысл этих понятий и их происхождение объясняет статья бывшего профессора прикладных системных наук и члена Института технологий интеллектуальных систем (Instituts für Technik Intelligenter Systeme, ITIS) при университете бундесвера в Мюнхене (Германия), доктора Райнера К. ХУБЕРА (Reiner K. HUBER).

Доктор Райнер К. ХУБЕР

Авторский перевод максимально сохраняет лексику и стилистику первоисточника. Вместе с тем, присутствует некоторая адаптация, обусловленная требованиями поисковой оптимизации (SEO).

 «ИнВоен Info» интересно мнение читателя, поэтому заранее благодарим за Ваши комментарии

.

В официальных оценках официальные эксперты очень быстро объединились в том, что начало марта [2018 г.] стало знаменательно хакерскими атаками на сети передачи данных правительства Федеративной Республики и других государств, прежде всего Скандинавии и Восточной Европы, вероятно, контролируемых Кремлем. Если бы это подтвердилось, это было бы еще одним подтверждением того, что путинская Россия уже давно ведет стратегическую информационную войну против Запада. Хочет ли Москва вернуть утерянные после краха Советского Союза сферы влияния через гибридные войны? Или она стремится к «Евразийскому союзу от Владивостока до Лиссабона», как оно представляется ультраконсервативным кремлевским консультантом Александром Дугиным?

В отношении термина «ведение гибридной войны»

Термин «ведение гибридной войны» впервые появляется в 2007 г. в статье Фрэнка ХОФФМАНА (Frank HOFFMAN). В нем бывший офицер корпуса морской пехоты ВМС США описывает аналитическую концепцию объяснения успехов, которые сравнительно слабые военные противники — негосударственные участники, такие как талибы или «Аль-Каиды» — могли бы достичь против численно и технологически значительно превосходящих их ВС США.

Ф. Хоффман приходит к заключению, что ведение гибридной войны является скоординированным использованием военных и невоенных средств, которые на основном поле боя (основном поле сражения) достигают синергии в физическом и психологическом измерениях конфликта (Фрэнк Хофманн: «Конфликт в XXI веке: Рост гибридных войн» – Conflict in the 21st Century: The Rise of Hybrid Wars, — Арлингтон, В. А.: Институт политических исследований Потомака, 2007 г.). Наряду с «ведением гибридной войны» существуют другие термины, такой как «асимметричная война», рожденный Аль-Каидой в контексте нападений на Нью-Йорк и Вашингтон 11 сентября 2001 г.

В военно-научных журналах России западная дискуссия относительно идей Ф.Хоффмана о гибридной войне первоначально была отвергнута. Но это изменилось, когда ученые на Западе попытались найти в русской военной литературе намек на концепцию успешной аннексии Крыма. При этом, они наткнулись на статью начальника Генерального штаба ВС России Валерия ГЕРАСИМОВА от 2013 г. Хотя в ней термин «гибридная война» не упомянут, позже В. Герасимов был авансирован «отцом концепции гибридной войны» (Мария Снеговая: «Путинская информационная война в Украине: советское происхождение гибридной войны России» – Putin’s information war in Ukraine: Soviet origins of Russia’s hybrid warfare, — Институт исследования войны, Россия Доклад №1, сентябрь 2015 г).

НГШ ВС России генерал армии Валерий ГЕРАСИМОВ

Концепция «ведения гибридной войны», как это было применено в Украине, упоминается на Западе, как пример использования средств государственной власти ниже военного порога. Рассматривается как средство, с помощью которого Россия пытается достичь стратегических целей российской ревизионистской внешней политики. К этим средствам относятся кибер-операции, а также информационные и пропагандистские кампании, которые проводятся международным телевизионным новостным каналом «Россия сегодня» (Russia Today) и его агентами. К ним относятся также финансовая и идеологическая поддержка правых или левых популистских движений и партии, особенно в социальных СМИ соответствующих целевых стран.

Доктрина Герасимова

Упомянутая статья В. Герасимова основывается на речи, которую он произнес в январе 2013 г. перед офицерами Российской Академии Военных Наук. Это было провокационное обращение к военному истеблишменту. В. Герасимов сообщил инновационные военные соображения в качестве необходимого условия для дальнейшей модернизации российских Вооруженных Сил. Он сослался на китайского генерала и военного стратега Сунь-цзы (ранее 496 г. до н.э.), который провозгласил девиз: «Лучшая стратегия — покорить врага без боя». Теперь это стало необходимой формой ведения войны — привычные правила войны изменились.

Выступление НГШ в Академии Военных Наук

Политические цели в настоящее время могут достигаться не только обычной огневой мощью, но и путем «широкого использования дезинформации, политических, экономических, гуманитарных и других невоенных мер, которые применяются во взаимосвязи с протестным потенциалом [враждебно настроенного] населения». Эти идеи получили реализацию в концепции «нового поколения русской войны», получившей на Западе наименование «доктрина Герасимова» (Gerassimow-Doktrin). Американский политолог Молли МакКЬЮ (Molly McKEW) так иронически комментирует тезисы Герасимова: «Лучше, расколоть общество врага, чем атаковать его в лоб «. (Politico Magazin, сентябрь / октябрь 2017 г/).

Молли МакКЬЮ

Достаточно поздно на Западе независимым экспертам и наблюдателям НАТО стало ясно, что Россия ведет войну на Украине в соответствии с правилами этой доктрины. Кремль освещал конфликт между пророссийскими силами и ультранационалисты в Украине, начиная с протестов в Киеве против президента Януковича. Таким образом, был получен предлог для присоединения Крыма и начала войны на востоке Украины.

Русские обоснования, в обоих случаях речь идет о демократическом праве на самоопределение местного населения, подхватили пророссийские сепаратисты в регионе. При этом, возникли — и до сих пор проводятся — кибер-операции по отслеживанию обстановки, по целенаправленному влиянию на политическое руководство в Украине и на население. Кибер-операции должны приводить к саботажу и дестабилизировать Украину, а также другие государства, в том числе страны Балтии.

Фазы нового поколения русской войны

Основываясь на дневники русской кампании в Украине — Янис БЕРЗИНЬШ (Janis BERZINS), директор Центра по вопросам безопасности и стратегических исследований (Center for Security and Strategic Research, СSSR) при национальной академии обороны Латвии, одним из первых на Западе представил общедоступное описание доктрины Герасимова.

Янис БЕРЗИНЬШ

В нем он идентифицировал восемь фаз, в каждой из которых необходимо достигать установленных целей. На каждой фазе основывается следующий этап, поэтому она является обязательной предпосылкой для успеха очередной фазы. В первых пяти некинетических фазах представлены только невоенные средства и методы, в последних трех (кинетических) только этапы и методы с использованием оружия. Однако, в пяти некинетических фазах определены военные средства запугивания противника в виде ложных атак с воздуха, временных военных учений и крупных маневров вблизи границ территории противника из Восточной Европы и стран Балтии.

  • Фаза 1. Создание благоприятных политических, экономических и военных условий для внутренней дестабилизации через идеологические, дипломатические и экономические операции, а также дезинформационные действия и методы психологической войны.
  • Фаза 2. Введение в заблуждение политического и военного руководства противника через распространение ошибочных данных по дипломатическим каналам, СМИ, а в дальнейшем через собственное правительство и свои ВС.
  • Фаза 3. Акции, которые приводят к тому, что правительственные чиновники и должностные лица противника покидают свои посты, будучи запуганными, обманутыми или подкупленными.
  • Фаза 4. Нарастание недовольства населения путем активизации «пятой колонны», проникновение боевых групп и усиление подрывных действий.
  • Фаза 5. Подготовка военных действий, в ходе которой в атакуемой стране создаются разного рода проблемы и забрасываются отдельные боевые группы (зеленые человечки), которые взаимодействуют с вооруженной оппозицией.
  • Фаза 6. Начало военных действий после тщательной разведки и подрывной деятельности. Все (российские) войска, включая специальные силы, должны занять свои позиции.
  • Фаза 7. Уничтожение основных сил обороны противника скоординированными действиями всех сил, включая ведение электронной войны.
  • Фаза 8. Разгром оставшихся очагов сопротивления и уничтожение сопротивляющихся частей путем проведения специальных операций.

Хотя с российской точки зрения аннексия Крым в марте 2014 г. успешно завершилась в фазе 5, атака поддерживаемых Россией сепаратистов на Донбассе при сопротивлении ВС Украины застряла в фазе 6. Подписанные в феврале 2015 г. канцлером ФРГ Ангелой МЕРКЕЛЬ, президентами Франции Франсуа ОЛЛАНДОМ, Украины Петром ПОРОШЕНКО и России Владимиром ПУТИНЫМ и направленные на деэскалацию и восстановление мира Минские соглашения пока мало изменили конфронтацию между ВСУ и силами сепаратистов.

Минские соглашения

За прошедшие четыре года конфликт на востоке Украины стоил более 10 тыс. человеческих жизней. Являющееся частью Минских соглашений оговоренное наблюдение за прекращением огня в регионе провалилось, поскольку ни одна из сторон не выполнила требуемых шагов. В настоящее время также не видно прогресса в так называемом Минском процессе. Поскольку указанные в Минских соглашениях договоренности формально Россию ни к чему не обязывают, нельзя исключать, что Путин, при удобной для него международной ситуации, не реактивирует фазу 6 и — если Украина раньше не сдастся — запустит фазы 7 и 8, чтобы аннексировать Донбасс, а затем также присоединить остальную Украину.

Вывод

Это «новое поколение русской войны» размывает границу между войной и миром, как это наблюдалось при аннексии Крыма. Испытывает ли Россия кибер-атаками государства западного мира, их готовность и способность реагировать на подобные гибридные стратегии? Если согласиться с этим, тогда Россия находится на пути к новому конфликту — в надежде, что его можно выиграть без применения военной силы. Уже вырывание, например, государства из рядов стран Балтии было бы большим успехом для России на пути к описанной несколько лет назад «Новой России».

Если бы Запад и государства НАТО смогли бы сплоченно и своевременно отреагировать хотя бы на один «тестовый конфликт» России, проведенный согласно доктрине Герасимова. Однако, это усложняется тем, что ключевое доказательство, что на ранних стадиях конфликта кибер-атаки управляются из Кремля, вряд ли могут быть получены. В результате, политическую поддержку для эффективного ответа в настоящее время получить нелегко. Именно это является калькуляцией нового поколения русской войны.


По материалам журнала «Europäische Sicherheit &Technik»

invoen.ru

Гибридная война как ложная концепция

Я давно начал следить за дебатами о новом характере войны и ее «гибридных» проявлениях и пришел к выводу, что понятие гибридной войны ложное и вредное. Оно ложно потому, что является частью сомнительной теории, и вредно, потому, что скрывает от нас реальные обстоятельства войны на Донбассе, а также является инструментом подавления критических высказываний внутри украинского общества.

Чтобы обосновать этот тезис, я обращусь к нескольким этапам эволюции идеи “гибридной войны”. Во-первых, я прослежу происхождение понятия «гибридная война» и покажу контекст, в котором оно сформировалось. Во-вторых, я продемонстрирую, как его перенесли из контекста «войны с террором» в контекст войны в Донбассе. В третьих, я поставлю вопрос о том, применимо ли данное понятие к случаю этой войны, для чего мне придется ввести другую теорию – теорию «глобальной воинственности», — которую я пока что считаю более подходящей. И, наконец, я объясню, почему понятие «гибридной войны» идеологично, и покажу, какие в этом смысле функции оно выполняет. В этой статье я обращу внимание на западный и украинский контексты, хотя российский вариант мании гибридного преследования не менее абсурден и опасен, и поэтому заслуживает отдельного рассмотрения.

Откуда взялась «гибридная война»?

О «гибридной войне» начали говорить задолго до аннексии Крыма. После шока 11 сентября в параноидальной атмосфере «долгой войны против террора» понятия «гибридная война» и «гибридная угроза» захватили воображение милитаристских элит[4] некоторых стран первого мира. Провал США в деле управления оккупированными Ираком и Афганистаном дали толчок для развития этих концептов среди военных стратегов и экспертов по безопасности. С их помощью старались объяснить неудачи американской военной стратегии, которая, по мнению автора этого понятия Фрэнка Хоффмана, была не готова к «безудержно фанатичному» врагу.

Хотя упоминания «гибридной войны» встречаются сразу же после событий 9/11, среди американских военных аналитиков и стратегов оно стало систематически применяться три года спустя. Впервые публично о нем сказал американский генерал Джеймс Маттис в сентябре 2005 года. Кроме того, начиная с 2006 года, понятие «гибридной угрозы» начало появляться в ряде военных документов США. Сначала в сотрудничестве с Маттисом, а затем — самостоятельно его развил Фрэнк Хоффман, отставной офицер Морской пехоты США и научный сотрудник Национального университета обороны США. Он написал серию статей на эту тему, а в 2007 году выпустил на их основе монографию «Конфликт в XXI веке: происхождение гибридных войн».

Понятие гибридной войны появилось в контексте более широких и последовательных теорий «пост-клаузевицианских» или «новых войн». Книга Хоффмана тоже стала результатом исследовательского проекта при поддержке корпуса морской пехоты США, направленного на изучение изменения характера военных конфликтов. В его рамках изучалась литература и проверялись данные о новых способах ведения войны, в частности, теории «войны четвертого поколения», «комплексной войны», а также знаменитая книга современных китайских стратегов «Неограниченная война». Хоффман легко находил изъяны в этих “технических” подходах к трансформации военного искусства — им не хватало понимания исторического контекста и осознания комплексного характера предлагаемой новой тактики ведения войны. Более похвально Хоффман отзывался об академических исследованиях Мартина ван Кревельда и Мэри Калдор поскольку оба исследователя уделяли внимание исторической эволюции  войны и анализу современного контекста глобализации. По сути, он присоединился  к исследовательском проекту Калдор, имеющему целью описать трансформацию войны в условиях противостояния космополитической глобализации и партикуляристского локализма. При этом он хотел  привнести в ее анализ новизну военно-технической точности, делая акцент на «многомерности, операционной интеграции и использовании информационного пространства». Политическая амбиция этой претензии на более точную и техническую теорию скорее всего была вызвана провалом «космополитических гуманитарных интервенций», за которые выступала Калдор. Конечно, Хоффман не ставил под сомнение саму их необходимость в борьбе с «истово фанатичными и основанными на религии сектами», он лишь предложил  более точное техническое видение тактики врага и обещал, вместе с морской пехотой США, разработать новые более утонченные способы интервенций.

Формулируя свое определение гибридной войны, Хоффман также пользовался формулировками «новых угроз» из Национальной стратегии обороны США (2005 года): нерегулярных, катастрофических и подрывных. Свое новшество по отношению к этому официальному документу он видит в учитывании «синергии» между «новыми угрозами». Итак, он дает следующее определение гибридной войны:

“Гибридные войны могут вестись как государствами, так и негосударственными актерами. Гибридные войны включают ряд различных способов ведения войны, в том числе обычные средства, нерегулярные тактики и формации, террористические акты, в том числе насилие и принуждение, а также криминальный беспорядок. Эти мультимодальные действия могут вестись отдельными формированиями или одним и тем же формированием, но в общем они операционно и тактически направляются и координируются в рамках основного боевого пространства для достижения синергетических эффектов”.

Для дальнейшего анализа стоит сразу же выделить основные признаки “гибридной войны”:

1) существование единого мозгового центра, который планирует, организует и контролирует ведение гибридной войны;

2) координация функций военных формирований, которые могут быть организованы формально или неформально, иерархически или горизонтально, но соединены с единым мозговым центром;

3) координированное сосуществование разных модусов ведения боевых действий в одном боевом пространстве;

4) «гибридное» боевое пространство включает «зоны боевых действий» и «мирные зоны».

Гибридные войны 2: триумфальное возвращение

Концептуальное новшество Хоффмана не принесло особых практических результатов, и, скорее всего, из-за этого его надолго забыли. Если разработчики, в частности, генерал Маттис, и учитывали идею борьбы с «гибридной войной», то они наверное были ею разочарованы вследствие провалов анти-повстанческих операций США в Афганистане и Ираке[13].

Но после аннексии Крыма Россией гибридная война совершила триумфальное возвращение, на этот раз уже в медийный и официальный дискурсы на Западе и в Украине. Теперь это понятие должно было описывать стратегию, приписываемую России, и его значение существенно расширилось.

История переоткрытия «гибридной войны» довольно курьезна. Она связана со специфическим прочтением статьи начальника российского генштаба генерала Валерия Герасимова, которая была опубликована в феврале 2013 года и «открыта» более чем годом позже. Герасимов описывал «нелинейную войну» как новый способ ведения войны, специфический для конфликтов после «арабской весны». Западные медиа, политики и милитаристские элиты восприняли эту статью как руководство, которым пользуются российские  милитаристские элиты, и назвали ее «доктрина Герасимова». Вскоре понятие «гибридной войны» расширилось и стало описывать новую российскую угрозу  для европейского общества. Позже это понятие приобрело популярность в российских медиа и среди военных, в результате его начал использовать и сам  Герасимов.

Переоткрыл Герасимова и назвал его статью «российской военной доктриной» сотрудник Радио Свобода Роб Коулсон в июне 2014 года. В своем посте в фейсбуке он заявил, что статья проливает свет на события в Украине. На это обратил внимание исследователь российского криминалитета и системы безопасности Марк Галеотти, сделав комментарии к статье и связав ее с идеей гибридной войны. В них он интерпретировал раздумья Герасимова о “нелинейной войне”  как скрытую декларацию собственно русской доктрины: «есть старый советский риторический прием, при котором ’предупреждение’ или ’урок’ из одной ситуации используется, чтобы изложить свои намерения или план».

На самом деле статья одного из видных членов российской милитаристской элиты Герасимова – это доклад на конференции Академии военных наук, прочитанный в январе 2013 года. По сути, автор оплакивает отставание российской военной науки и игнорирование «новых вызовов». Это похоже скорее не на военную доктрину, а на констатацию ее отсутствия. Интенция Герасимова в чем-то близка к таковой Хоффмана, хотя он и уступает последнему в эрудиции и аналитических способностях. Герасимов констатирует, что «лидирующие страны» уже внедрили реальность асимметричной  войны в свои военные доктрины. Он также подразумевает, что эти страны взяли на вооружение некоторые методы такой войны, предлагая свою параноидальную интерпретацию событий «арабской весны»: «так называемые цветные революции в северной Африке и на Ближнем Востоке (…) это типичные войны XXI века».

Как только поднялся шум о российской гибридной войне, изобретатель термина Хоффман воспользовался возможностью и с радостью подтвердил, что именно такая война и происходит в Украине (а также происходила в Грузии 2008 года). Он привел уничтожение малазийского самолета летом 2014 года как пример “катастрофического терроризма”, выступающего в его теории одной из тактик гибридной войны.

В июле 2014 года тогдашний генсек НАТО Андерс Фог Расмуссен обвинил Россию в ведении гибридной войны, определив ее как «комбинацию военных действий, скрытых операций и агрессивной программы дезинформации». С тех пор функционеры НАТО регулярно использовали этот термин. Он также попал в издание The Military Balance 2015 Международного института стратегических исследований, где «гибридная война» уже начала включать дипломатию, информационные операции и экономическое давление. В конце концов на одном из мероприятий НАТО было заявлено, что нет четкого определения гибридных угроз, которые ведут к определению гибридной войны.

За два года понятие гибридной войны приобрело значение любого вида воздействия России: от пропаганды до конвенциональной войны. Один из критиков назвал это понятие «франкенштейновским», обретшим свою собственную жизнь.

В чем же состояла новая семантическая жизнь «гибридной войны» после недолговечного забвения? К данному выше хоффмановскому определению были добавлены два новых элемента:

5) боевое пространство расширилось и стало включать любое место в мире, физическое или виртуальное;

6) теперь способы ведения войны включают дипломатию, новости, коррупцию, финансирование политических партий, рекламу, экономическое давление и т.д.

Насколько «новая» и «гибридная» война на Донбассе?

Само по себе понятие гибридной войны – это не больше, чем эмпирическое обобщение, которое мало что объясняет вне более широкого теоретического контекста. Поэтому критику его применения следует начать с оценки более последовательных теоретических подходов. Как я уже указал выше, идея гибридной войны появилась с претензией на техническое уточнение теорий «новых войн». Одна из таких теорий, за авторством Мэри Калдор, является наиболее подходящей для проверки ее объяснительной силы на примере войны на Донбассе. Там более что сама автор признала, что понятие новых войн применимо к войне в Украине.

Для оценки применимости этой теории обратимся к более общей критике теории новых войн. Я воспользуюсь списком основных положений теории новых войн, составленным одним из ее критиков Стивеном Рейна, и попробую проверить их применимость к тому, что мы более-менее надежно знаем о текущей войне на Донбассе.

1) «Новые войны» — это качественно новые конфликты, которые появились  после исчезновения  биполярного мира и ускорения  глобализации. Теория новых войн опирается на корпус эмпирических примеров, которые касаются в основном войн в так называемом «третьем мире», в условиях слабых и зависимых правительств. На первый взгляд события, начатые аннексией Крыма, вписываются в этот ряд. Но на самом деле война в Украине имеет много черт «старых войн». Если присмотреться, то станет ясно, что это вовсе не уникальный опыт «развивающихся» стран, а более-менее регулярное явление для признанных либеральных демократий, которые не ведут «новых войн». Аннексию Крыма можно вписать в один ряд с оккупацией Палестины Израилем (1967), Восточного Кипра Турцией (1974) или аннексиями Восточного Тимора Индонезией (1973), которые не рассматриваются как новые войны. Насколько «новой» и «гибридной» была оккупация Крыма? Поскольку она проводилась сильным империалистическим государством – она не была «новой войной», а поскольку основным силами задействованными в аннексии, были российские военнослужащие (хоть и без знаков отличия) – она была не «гибридной», а скорее конвенциональной операцией под прикрытием. То же касается и участия регулярной армии и конвенционального оружия в конфликте на Донбассе со стороны Украины, сепаратистских образований и Российской Федерации, о чем дальше.

2) Коррозия центральной государственной власти – определяющая характеристика «новых войн». Рассматривать «украинский кризис» как однородное явление, как это часто делают приверженцы идеи новых войн или гибридной войны, можно лишь частично. Первоначально украинское государство действительно испытывало кризис легитимности, управления и не имело полноценной армии. Но оно  быстро оправилось, провело выборы и консолидировало свою власть над большинством территории. Сепаратистские политические образования также претерпели изменения и были подвергнуты централизации: относительно самостоятельные полевые командиры были ликвидированы, а центральное командование над вооруженными силами было восстановлено, благодаря влиянию России. В обоих случаях внешние игроки были заинтересованы в восстановлении управляемости противоборствующих политических образований.

3) В «новых» и «гибридных» войнах стирается грань между войной и миром, террор (массовые убийства, насильственно перемещение, запугивание) направлен в основном против гражданского населения[32]. Действительно, были многочисленные обвинения обеих сторон конфликта в военных преступлениях. Но они в основном касались ранних стадий войны. Согласно Калдор, соотношение смертей гражданских и военных в старых войнах составляет 8 к 1, тогда как в новых войнах оно обратное: 1 к 8. В случае конфликта на Донбассе это соотношение достоверно неизвестно, в основном из-за отсутствия надежных данных о потерях среди сепаратистов. Но, согласно данным ООН, гражданские смерти составляли 28% всех потерь с апреля 2014 по февраль 2016, и это соотношение существенно не менялось на протяжении войны. Большинство гражданских лиц было убито конвенциональным оружием во время обстрела со стороны вооруженных сил Украины, сепаратистов или России. Украинское правительство официально проводит «антитеррористическую операцию» и признало сепаратистские вооруженные формирования террористическими, хотя это не признано на международном уровне и является скорее пропагандистским и дипломатическим приемом. Вне зоны боевых действий на территории Украины, по данным правительства, в начале войны происходили диверсии или террористические акты, приписываемые сепаратистам или российским спецслужбам, но их происхождение трудно проверить объективно, и они не привели к значительным человеческим жертвам.

4) «Старые войны» были идеологическими или геополитическими, в то время как «новые войны» основаны на политике идентичности (этнической, трайбалистской, религиозной)[35]. Действительно, конфликт на Донбассе не основывается на конкуренции «старых» идеологических проектов. Каждая из сторон использует смесь лозунгов с тенденцией обращаться к наследию СССР со стороны сепаратистов и к «европейским ценностям» со стороны официального Киева. Однако и «Европа» и «СССР» в этих лоскутных идеологиях не имеют четкого социального или экономического смысла и являются скорее разными формами выражения националистических претензий. С другой стороны, в отличие от основного примера для Калдор — боснийской войны, украинский конфликт не является ни этническим, ни религиозным. Приверженцы обеих сторон конфликта принадлежат к разным этническим группам и говорят на русском и украинском языках (хотя среди приверженцев сепаратистов украинский фактически отсутствует). Верующие с обеих сторон — православные христиане. Крайние правые (в том числе российские)  в разное время так или иначе проявили себя по обе стороны фронта, но не были определяющей силой. Хотя региональная принадлежность может играть некую роль, согласно одному исследованию, в большинстве русскоязычных регионов поддержка сепаратистов была невелика. Другое исследование показало, что росту сепаратистских настроений гораздо больше способствовало наличие крупных, ориентированных на российский или глобальный рынок предприятий, чем этнический или лингвистический фактор.

5) Частные вооруженные формирования – основные участники «новых войн». Действительно, вначале они были значительным фактором и финансировались частным капиталом в Украине (Коломойский) и России (Малофеев), хотя, в дальнейшем их военное значение стало не настолько важным. Частные вооруженные формирования были быстро интегрированы в регулярные армии обеих сторон. Уже на осень 2014 года главными игроками были вооруженные силы Украины, вооруженные силы сепаратистских республик и спорадически участвующие в вооруженных столкновениях  вооруженные силы РФ.

6) Финансирование частных вооруженных формирований. Согласно Калдор, такие вооруженные группы в основном самофинансируются посредством грабежа, захвата заложников, незаконной торговли оружием, включая кооперацию через линию соприкосновения. Такие факты действительно были в начальной фазе конфликта, но они занимали второстепенное положение по отношению к централизированному снабжению со стороны государства: в случае Украины это внутренние ресурсы и помощь западных стран, в случае сепаратистских образований – помощь со стороны РФ.

Таким образом, если в начальных фазах конфликта ему были присущи некоторые черты «новых войн» с элементами «гибридности», то эти черты достаточно быстро уступили место традиционным формам ведения боевых действий. Если пытаться описывать войну в Донбассе посредством теории «новых войн» или «гибридной войны», придется оставить за скобками массу важных фактов. Для адекватного понимания конфликт придется  разложить на несколько фаз и несколько параллельных процессов внутри этих фаз. Хотя, и в этом случае применение идей «новых» и «гибридных» войн я считаю скорее вредным, чем полезным. А отказ от натягивания одной объяснительной схемы на всю войну на Донбассе, напротив, является правильным шагом для понимания происходящего].

Надеюсь, в одной из следующих статей я смогу убедительно показать, почему. Пока что мое определение такое: война на Донбассе – это подвид локальной войны в условиях слабого государства в результате вовлечения глобальных игроков, усиленной до степени малой глобальной войны и угрожающей перерасти в большую глобальную войну.

Почему стоит забыть о понятии «гибридной войны»?

Понятие “гибридной войны” имеет две идеологические функции. На международном уровне оно стало привычным риторическим ходом в споре неоимпериалистических государств. А на национальном, если мы говорим об Украине — аргументом в пользу подавления оппонентов в условиях дефицита легитимности власти.

Критики заметили интересный феномен «парадокса гибридной войны»: милитаристские элиты РФ и некоторых стран Запада как бы боятся, что они отстали в искусстве «гибридной войны», приписываемом оппоненту, и стремятся это упущение наверстать. Этот «парадокс» является продолжением взаимных параноидных проекций родом из времен холодной войны. Данное «помешательство на двоих» выливается в серию последовательных ходов.

Это коллективное наваждение гибридной войны более всего похоже на неловкую попытку милитаристских элит как-то сформулировать причины проблем, с которыми сталкиваются ведомые этими элитами государства. Американским ответом стала мания войны с всепроникающим терроризмом. Концепт гибридной войны был элементом этой мании. В первую очередь он применялся к «истовым» врагам на Ближнем Востоке. И это давало повод жестко переформатировать проблемный регион в пользу гегемона.

Когда Россия столкнулась с обострением противоречий в странах-клиентах, вылившихся в серию “цветных революций”, российские милитаристские элиты легко позаимствовали западную манию и уверенно заговорили о «гибридных войнах», обсуждая события в Украине и возможные сценарии для Путина. В 2015 году появилась серия публикаций в основных российских военных журналах, которые увязывали «гибридные операции» и «гибридные войны» с «цветными революциями». В конце концов сам Герасимов охарактеризовал «цветные революции» как гибридную войну Запада и предложил создать рабочую группу для создания ответной стратегии «гибридной войны» (через два года после того, как его статью уже восприняли в таком качестве на Западе!).

Предпочитая игнорировать противоречия между властью и подчиненными (внутренние причины изменения режимов в странах-клиентах) и межимпериалистические противоречия, российские элиты (в том числе Сурков, завороженный западной идеологией постмодернизма) повернули одолженные у Запада элементы мании гибридной войны против самого Запада в форме своей мании нелинейной войны.

Какие же функции исполняет «гибридная война» сейчас?

1) Поскольку «гибридная война» предполагает наличие единого мозгового центра координации военных действий, сепаратисты в глазах Запада, равно как и участники “цветных революций” в глазах России теряют собственную субъектность и мотивацию и начинают выглядеть скорее как щупальца вражеского спрута, лишенные собственной воли.

2) Поскольку «гибридная война» является частью более широкой мании войны с террором, она отождествляет любое противостоящее социальное образование со Злом терроризма. Отсюда обозначение сепаратистов в Донбассе как террористов для Киева и активистов на Майдане как фашистов (тоже лишь фигура Зла) для России.

Вместо осознания динамики выражения глобальной воинственности в Украине, которое раздуло конфликт с локального уровня до балансирования на краю глобальной войны, использование понятия «гибридной войны» обеими сторонами создает удобный идеологический образ для оправдания и самооправдания действий империалистических милитаристских элит.

На национальном же уровне дискурс «гибридной войны» служит для мобилизации населения вокруг интересов милитаристских элит и для подавление критики в рамках национальной публичной сферы, хваленого «гражданского общества».

Распространение дискурса «гибридной войны» — признак сбоя в системе идеологической гегемонии. В нормальный период «позиционной войны» между классами внутри государства действуют институции, позволяющие вести идеологическую борьбу в принятых рамках, причем эти рамки ограждают как от прямого насилия, так и от параноидальных обвинений в работе на врага. Идеологической борьбе в таком случае присуща некая степень автономии и упорядоченности.

Идея же «гибридной войны» разрушает эту относительную автономию символической борьбы. Элиты не чувствуют себя в безопасности в институциональных рамках и решаются прибегать к прямому насилию. Дискурс «гибридной войны» говорит о том, что нет принципиальной разницы между символическим и реальным насилием, клавиатурой и винтовкой. Это имеет два последствия: оппонент низводится от статуса противника в дебатах до статуса заведомого лгуна — вражеского прислужника. Поскольку нет разницы между символическим и физическим насилием, то вооруженный ответ на словесный выпад  легитимен.
Если идет «гибридная война», то Германия не несет ответственности за «мигрантский кризис» — это Россия делает мигрантов оружием для развала Европы. При «гибридной войне» провал в выстраивании русского мира — легитимный повод вводить войска, а критика традиционных ценностей — то же, что и захват административных зданий.

Очень важно понимать, что кризис гегемонии происходит не из-за ее подрыва организованными силами эксплуатируемых, а из-за противоречий национальных групп эксплуататоров и их внутринациональных фракций. И отказ от относительной автономности символической борьбы направлен группами эксплуататоров в первую очередь друг на друга. Это их борьба за наше согласие признавать их интересы своими, и в этой борьбе у них остается все меньше слов.

Поэтому нам насаждают идею «гибридной войны», вынуждая нас согласиться с тем, что символическая борьба ничем не отличается от вооруженной и ущемленное самолюбие — это то же, что и оторванная рука. Принимая эту идею, мы забираем у себя пространство для рационального осмысления социальных отношений и рекрутируемся на войну за насаждение чуждых нам интересов.

trim-c.livejournal.com

Гибридная война как стиль жизни и смерти » Военное обозрение

«Вы можете не интересоваться войной, но тогда война заинтересуется вами».
Лев Троцкий


«Величайшая уловка дьявола состоит в том, чтобы убедить вас, что он не существует».
Шарль Бодлер

Закончились учения «Запад-2017», отгремели залпы орудий и перестали рычать моторы на полигонах России и Белоруссии. И вроде бы чётко и наглядно была продемонстрирована возможность защитить территорию Белоруссии от любых внешних угроз в ходе даже той самой «гибридной войны». Однако не всё так ясно, не всё так однозначно. Как ни странно, вопросы остаются, и их всё больше и больше. Достаточно почитать белорусскую прессу до, в ходе и после тех самых, ставших легендарными учений, и вопросам поистине не будет конца.

Самое неприятное, что в голове сами собой формулируются не только вопросы, но как бы и ответы на эти самые клятые вопросы… А вся беда в том, что в Белоруссии отсутствует самый главный фактор готовности к отражению внешней агрессии — психологическая готовность эту самую агрессию отражать. Что само по себе отнюдь не уникально: достаточно вспомнить 80-е годы 20-го века, и если начало 80-х — это резкий рост военной напряжённости в Европе и даже балансирование на грани войны, то вторая половина 80-х — это перестройка, гласность и дружба с Западом, закончившиеся крахом советского блока и расползанием блока НАТО на восток.

В 80-е годы у СССР отсутствовал главный элемент готовности к противостоянию: Запад перестал восприниматься как враг, что имело свои очевидные последствия. Танков, пушек и самолётов как раз хватало с избытком, да и в экономике всё было совсем не так плохо, как нам любят рассказывать. Во всяком случае лучше, чем в 90-е годы.

Беда была как раз в этом: советские люди перестали воспринимать людей Запада как врагов, и это вело в политическую катастрофу. В результате «дружбы с Америкой» мы имеем сейчас войска НАТО под Псковом. Замечательное достижение.

С Белоруссией ситуация парадоксальна ещё больше: сегодня эта страна не обладает и двадцатой частью военного потенциала СССР, армия РБ практически не перевооружалась с момента «обретения независимости», однако никаких «алармистских» настроений в белорусском обществе не присутствует. Все предостережения о вполне очевидной угрозе со стороны НАТО вызывают почему-то только шутки и смех.

Почему-то примеры Югославии, Ливии и Ирака с Сирией никакого влияния на настроения в обществе не оказывают принципиально. Не воспринимают в Белоруссии натовцев как врагов. И почему-то из этого делают весьма странный вывод, что это обезопасит РБ от агрессии НАТО — дескать, если Россия враждует с НАТО, то это её проблемы, а вот белорусы как раз с Европой хотят дружить…

В принципе (это если кто не понял), и развал СССР был результатом той самой «гибридной войны», а не «случайным событием» и не результатом «экономических проблем». И тогда широко применялось военное давление, экономические ограничения (под ними СССР жил всю свою историю), пропагандистская война и «работа с элитами». А танки НАТО «как в 1941-м» так через кордон и не рванули.

Безусловно, термин «гибридная война» и то, что под ним подразумевается, нуждается в дополнительном исследовании и определении, однако тот самый «крах СССР» можно, как мне кажется, провести именно по этой статье: гибридная война. Примерно так же была уничтожена Югославия: НАТО ей войну не объявляло и объявлять не собиралось. Сначала активно разжигались межнациональные противоречия (их на Балканах до чёрта), потом шли поставки «летального оружия», потом национал-бандиты получали активную иностранную поддержку.

Примерно то же самое мы имеем в Сирии. Гибридная война. При этом ни НАТО, ни США на Сирию впрямую крупномасштабно не нападали. Война, по сути дела, носила характер «посреднической», «гибридной». Мир вокруг нас меняется, и характер войны меняется точно так же. Натовские танки не попёрли через сирийскую границу, как немецкие 1 сентября 1939 года.

То есть не только генералы готовятся всегда «к прошлой войне», но и «гениальные блоггеры» тоже, как правило, готовятся к войне прошедшей. Даже не так: гениальные блоггеры готовятся, как правило, к войне давно минувшей.

С их точки зрения для агрессии необходим А. Гитлер и дивизия «Мёртвая Голова», иначе никак. Увы, дорогие камерады, не всё так однозначно. СССР был наголову разгромлен и стёрт с политической карты мира без всяких гитлеров и танковых ударов, то же самое можно сказать про Югославию. Сегодня (конец 20-го, начало 21-го века) война идёт немного иначе. Нет, чисто военного аспекта никто не отменял, и натовские самолёты бомбили и Триполи, и Белград, но главное направление наступления лежит совсем в другой сфере.

Кстати, в 90-е годы Россию не бомбили просто потому, что у неё ещё оставалось то самое ядерное оружие, которое нам так настойчиво рекомендуют сократить. Только по этой и по никакой другой причине. Именно поэтому сегодня не бомбят Северную Корею: у неё реально есть ядерные боезаряды, а наши «демократические друзья» смелостью не отличаются.

Наиболее классически гибридная война велась против Югославии: жёсткие экономические санкции, постоянное военное давление, перетекающее в бомбовые удары (не являющиеся агрессией!), поддержка националистов, сепаратистов, экстремистов… их финансирование и вооружение, и прощение всех грехов. И мощнейшая информационная кампания, направленная на демонизацию Белграда. Вот это и есть — «гибридная война».

Один в один мы имели это в случае сверхблагополучной Ливии — экономическая блокада, информационная война, поддержка экстремистов, заброска тренированных боевиков, их снабжение и информационная поддержка, военное вмешательство на позднем этапе. Всё как по нотам. Сирия? Ну, даже смешно всё это повторять. Скучно, господа. Странно, что никто ещё не систематизировал этот опыт и не написал толкового учебника по гибридным войнам для широкого читателя.

Их было не одна и не две. Уже и не три. И приёмы вполне и вполне стандартные. И ни разу на 22 июня 1941 года не похожие. В 90-е годы 20-го века мы имели счастье ощутить это на собственной шкуре: война в Чечне имеет к Чечне и чеченцам самое отдалённое отношение. Информационная кампания в западной и российской прессе, заброска боевиков из арабского мира и их снабжение и обеспечение развединформацией. Гибридная война она такая… гибридная! И да! Борьба в ЕСПЧ за права «невинно пострадавших» бородачей! И это тоже элемент войны… а вы как хотели?

И против Ирана она ведётся постоянно: экономическая блокада, заброска диверсантов, информационная кампания в «свободной прессе», направленная на дискредитацию «режима аятолл», поддержка «оппозиции» в любых действиях… размещение баз вдоль границ Исламской республики, подготовка к массированным ракетным ударам…

Ничего нового — даже скучно. Против КНР гибридная война тоже ведётся от Тайваня до Уйгурии. И приёмчики практически те же самые. Мы по-прежнему почему-то воспринимаем войну через призму опыта Второй мировой, но это не совсем корректно: войны были и до, и после Второй мировой. Арабо-израильские войны и эпоха Наполеоновских войн серьёзно отличаются от «самого большого военного конфликта в истории человечества». Нельзя на эпохе ВМВ полностью зацикливаться. Даже чисто военный аспект серьёзно изменился, начиная с 1945-го года и опыт той войны уже впрямую применять никак нельзя даже просто при планировании боевых действий, что уж говорить про аспект политический.

Например, в 80-е годы факт плохого обеспечения советского населения ширпотребом по сравнению с Западной Европой широко использовался в антисоветской пропаганде. Сегодня это далеко не так (хотя возникли другие, гораздо более серьёзные проблемы), но это не значит что «мы победили», отнюдь, просто этот аспект больше не используется в антироссийской пропаганде. и всё тут. То есть их интересует не реальное решение внутрироссийских проблем (было бы весьма странно, если бы их это всерьёз интересовало!), а те факты и аспекты нашей жизни, которые можно использовать в антироссийской пропаганде, и всё.

Сегодня уровень жизни в России гораздо выше, чем в «независимых» Грузии, Молдавии, или Украине. Но это никому из западных пропагандистов не интересно абсолютно. В антироссийской пропаганде потому что использовать нельзя, потому и неинтересно. Те издания, которые ещё 30 лет назад кляли коммунистический режим в России, сегодня с тревогой в голосе говорят, что в России слишком велик уровень социального расслоения. Ну кто бы мог подумать! И комиссары им не нравятся, и олигархи…

Да наплевать им на все наши проблемы с высокой колокольни. Цель их работы не в том, чтобы помочь решить российские проблемы, а в том, чтобы работать «по болевым точкам», что они и делают. Любое ныне живущее общество от таких проблем не избавлено. Просто с американской точки зрения коррупция в штате Нью-Йорк — это их внутреннее дело, а коррупция в Сочи — это дело международной важности…

И те из наших, кто эту тему на международном уровне пытаются обсуждать, впадают в откровенную ересь. Не надо играть в подобные игры. И «допинговый скандал» — это всё из той же серии «гибридной войны». Мощное пропагандистское действо с целью обоснования того факта, что Россия — это плохо. Тут беда ещё в чём: дискуссии по подобным темам абсолютно бесполезны — идёт «наброс на вентилятор» в чистом виде. А что вы хотели — это война.

Вот тут в ответ обычно раздаётся громкий весёлый хохот пропагандистов — дескать конечно, кругом враги… во всём виновата Америка… Нет, по отдельности… это всё могло бы быть набором случайностей: размещение военных баз по российскому периметру, поддержка террористов/исламистов внутри России и деятельность неправительственных организация в интересах заграницы, истеричные крики про коррупцию и социальное расслоение в западной прессе.

Но вот всё это вместе, в комплексе, при одновременном замалчивании любых российских достижений, от Сочи до Арматы… как-то вот это вызывает нехорошие подозрения. Такое впечатление, что речь идёт о спланированной, скоординированной атаке на Россию. О той самой «гибридной войне». При этом те же самые люди категорически не хотят получать ничего в ответ: дескать, и никакой войны-то и нет, и никаких врагов нет у России… одни друзья по всему периметру границ.

Вот присутствует у нас эта определённая слабость: мы боимся назвать вещи своими именами… назвать угрозу угрозой, а врага — врагом. Нам почему-то кажется, что этим мы демонстрируем некое мифическое миролюбие и разряжаем ситуацию… Демонстрировать миролюбие — штука по идее хорошая, но не тогда, когда против тебя открыто ведётся война, пусть и гибридная. Тут наше дорогое и любимое правительство ещё и очень здорово «подставляется»: враждебные действия типа введения экономических санкций или организация допингового скандала со стороны врагов — это вполне нормально и ожидаемо и воспринимается вполне как должное, но вот со стороны «друзей»… Тут у нас возникают определённые проблемы.

Если «всё хорошо» и врагов у нас нет как нет, то такое вот внезапное введение санкций и дисквалификация наших спортсменов означает, что мы в чём-то не правы? Потом, значится, мы пытаемся «договориться» и не нагнетать, но понимания не встречаем. Все рассуждения на тему, что дескать все эти пакости — дело грязных лапок отдельно взятых редисок в западном истеблишменте, наталкиваются на тот простой факт, что антироссийская политика вполне органично вписывается в общую концепцию современного Западного мира и никакой серьёзной конфронтации «внутри» Запада антироссийские санкции не вызвали в принципе.

Вот когда с момента введения санкций прошло 3 года, а политического результата достигнуто не было… вот тогда и только тогда начались разговоры о том, что надо бы найти с Россией общий язык. Или, по крайней мере, поискать точки соприкосновения. То есть сначала они внимательно наблюдали: а не «кирдыкнется» ли Рассея? И вот когда этого не случилос,ь в них вроде бы «проснулся разум». Но дело, безусловно, не в «проснувшемся разуме», дело в том, что что-то «пошло не так» и планы приходиться переписывать на ходу.

И идут поиски путей, как Европе и России взаимодействовать в рамках санкций. То есть их беда в чём: Россия — вот она рядом и никуда деваться не собирается, то есть совсем никуда. А нормальные дипломатические, военные и экономические каналы общения с ней разрушены, поэтому у них в головах формируется отдельная интересная тема: как работать с Россией, не признавая Крыма и санкций не снимая. И продолжая движение НАТО на восток.

Так что сам по себе тот самый формируемый псевдокомпромисс — «нормальные отношения без отмены санкций» — нам интересен быть не может никак. Переворот в Киеве и введение санкций — это по факту акт войны. Война — это только часть политики, политика больше и значительнее, чем просто война, именно поэтому сражения и кампании выигрывают генералы, но войны, как правило, только политики.

Так вот, ни «отменять» переворот и судить хунту, ни снимать одномоментно все санкции никто на Западе (ни в США, ни в Европе) не собирается. Хунта — forever! Россия должна «заслужить» снятие санкций. Таковы лозунги европейских политиков сегодня. И где вы увидели базу для «компромисса»? Так, небольшая передышка в ходе большой кампании на Востоке. И то, больше на словах чем на деле. Вообще Украина — лишь эпизод этой самой кампании.

Поэтому разговоры о «возврате Крыма» как условие снятия санкций — бредовы изначально. И Майдан-2, и Крым, и ЛДНР — это эпизоды Большой Игры. Не более и не менее. И Украина, и санкции «за Украину» — это всего лишь эпизоды этой самой Игры против России. Сегодня эту Игру называют — «гибридная война», и именно в ведении этой самой войны активно обвиняют Россию. Так сказать, оговорка по Фрейду — именно против нас эта самая «гибридная война» и ведётся.

Как будет выглядеть «война будущего»? — спрашивают редакцию благодарные читатели… А дурацкий вопрос — тут не «редакцию» надо спрашивать, а смотреть последние новости. Имеет место сочетание информационной атаки, экономической, банковской… ну и чисто военные методы, которые, к счастью, против современной России не очень-то и применишь. В принципе, поддержка террористов на Кавказе (и не только!) — это элемент той самой «гибридной войны». Даже скучно объяснять — настолько всё очевидно. Но у нас почему-то любят «отделять мух от котлет»: санкции — это отдельно, а террористы в Питере — это отдельно, ну и скандал с российскими спортсменами — совсем другая история.


А военные учения НАТО у наших границ — что-то ну совсем «из другой оперы». Опасная ошибка, опасное заблуждение. Понимаю, что некорректно и нетолерантно обращать внимание на тот простой факт, что все эти «процессы» управляются из одного центра и финансируются из одного кошелька. Если прямо это сказать,то кому-то это может не понравиться. Недипломатично. Но по факту так оно и есть. В Сирии это уже прямо признано (пришлось). В смысле что «демоппозиция» и исламисты воюют на одной стороне и имеют одних боссов.

Нет, а у нас дома — всё по-другому… И за террористическим подпольем никто из зарубежных спецслужб не стоит, вернее так — за террористическим подпольем стоят одни зарубежные спецслужбы, за работу с «национальными окраинами» отвечают другие, а «демоппозицию» курируют третьи... Ситуация в России, Китае, Иране, Сирии, Северной Корее, быв. Ливии, быв. Югославии, быв. Украине, быв. Ираке различается в деталях, но в целом «план работы с клиентом» можно прочитать «по губам». Потому что «калька». И «неизвестные снайперы» то там, то тут, и «пламенные правозащитники-борцы с коррупцией», и «воины джихада».

В принципе уже сейчас можно садиться и писать абсолютно деидеологизированный учебник по гибридным войнам — материала примерно как по использованию Panzerwaffe к лету 1942-го… Но все продолжают гадать и прикидывать, а как оно будет в будущем (нейросети, стаи «хитровыгнутых» дронов)? А вот так и будет… просто и брутально, как в 1991-м в СССР или как в десятке других, менее значимых странах после того. При этом сегодня можно обойтись и без Panzerwaffe и без стай дронов, объединённых в нейросеть… Язов не даст соврать. И да, Белоруссия эту войну уже проиграла. Макей соврать не даст, «адназначна».

topwar.ru

Отправить ответ

avatar
  Подписаться  
Уведомление о